— Всю неделю мне не давали покоя мысли о Розе, поэтому, оказавшись в Ньюхолле, я сразу же бросился к ней. Но ее дом был пуст. Босс тоже исчез. И Роза. Я побежал в салун. Была суббота, вечер, поэтому там уже все напились. Я спросил у одного человека про Розу. Это был здоровенный и толстый старик-рабочий. «Ты говоришь о той смазливенькой потаскушке?» — спросил он, прищурившись. — Она попала в переделку. Понимаешь, о чем я? Понимаешь! Значит, нынче был твой черед? Вот так Роза! То и дело меняла парней. Значит, на этот раз случился ты, малыш? Это ты заплатил за ее последнюю операцию? Она истекла кровью и умерла. После всего папаша уехал отсюда. Так что ты потерял работу, парень». — Бад шумно вобрал в себя воздух. — Итак, Роза умерла. И ребенок тоже. — В груди стало больно от воспоминаний. — И если я выгляжу печальным, то это оттого, что мне вспомнилась та история.

— Я ее ненавижу, — тихо сказала Амелия, — ненавижу за то, что она хотела убить твоего ребенка.

Неожиданно для самого себя Бад понял, что именно такой реакции ждал от Амелии. Именно эти слова хотел услышать. Повернувшись к ней, он прижал к себе ее хрупкое тельце, и легкое прикосновение ее пальцев к его спине между лопатками наконец утешило его в затянувшемся трауре по так и не родившемуся ребенку.

Глава пятая

1

Запыленный, прокоптившийся в дороге поезд приближался к Лос-Анджелесу. Три-Вэ ехал в деревянном вагоне с печкой в одном конце и сортиром в другом. Наступил июнь — и его первый год учебы в Гарварде подошел к концу. Он прижался лбом к двойному стеклу с прилипшими к нему песчинками. Вокруг переселенцы, ехавшие обживать Южную Калифорнию, рассказывали друг другу о «настоящих апельсинах, растущих на настоящих деревьях», доставая узелки и корзины с едой с полок над головами.

Три-Вэ, как и большинство других пассажиров, восемь суток трясся в поезде с восточного побережья и, как и остальные, страшно устал. Когда скорость поезда не превышает двадцати миль в час, даже самые замечательные виды за окном приедаются.

Чтобы хоть немного развеяться, пассажиры коротали время за разговорами. Основной темой было «дело Дина». Как только стало известно, что Три-Вэ — сосед Динов, он сам в этом признался, к нему перестали относиться как к «гарвардскому снобу». Он стал знаменитостью в поезде. На остановках, когда пассажиры выходили на станции за едой, на Три-Вэ с гордостью показывали тем несчастным, кому не повезло ехать с ним в одном вагоне, и называли его специалистом по «делу Дина».

В июне газеты наперебой освещали течение процесса. В Сан-Франциско объявилась некая миссис Софи Бэлл Дин, как она сама себя называла, представившаяся вдовой полковника. Она заявила, что ее две дочери являются законными наследницами покойного. Для Три-Вэ это было новостью. Амелия никогда не упоминала об этих людях. И вообще в ее легких и веселых письмах не было ни слова о процессе. Три-Вэ заверил попутчиков в том, что есть только одна вдова: это мадам Дин, француженка из аристократической семьи, как это, конечно же, всем известно. А мисс Амелия Дин — единственное чадо полковника. То есть, добавлял Три-Вэ тоном человека с жизненным опытом, его единственный законный ребенок.

Долгие месяцы разлуки с Амелией не изменили его чувств к ней. Когда поезд уже проезжал мимо первых лачуг на городских окраинах, он надумал открыться ей в своей любви еще до того, как ей исполнится шестнадцать. «Да, она юна, — рассуждал он про себя, — но я-то уже взрослый». Три-Вэ купил новый, элегантный и хорошо сидевший на нем костюм из шерсти альпаки. Его усы были красиво подстрижены. Гарвард расширил его кругозор. Конечно, он не расскажет Амелии о костлявой модистке, с которой он пять раз переспал на ее скрипучей кровати. И вместе с тем подобный опыт, по его мнению, наделял мужчину известным savoir-faire.