— Грех это, — ответил голос пожиже.

— Эва чего! Верующий, что ли? — снасмешничал первый.

— Ничего я не верующий, — отчего-то перепугался жидкоголосый. — А, наоборот, кандидат в партию. Бабка, правда, склоняла. Но я не поддался. А всё-таки нельзя, хотя и мёртвый, а человек.

— Человек — это с которым можно в «петушка» сыграть. А тот, на котором играют, — уже не человек, а одна иллюзия, — важно разъяснил басовитый.

Сомнений не оставалось — Киврина везли хоронить. Сердце его зашлось от жути. Он вскрикнул. Жидко вскрикнули и наверху.

— Т-ты слышал?

— Слышал, — подтвердил басовитый. — Я давно слышу. Всё от того, что дешевиком похмеляюсь. Надо на «Столичную» переходить. Оно хоть и дорого, но экономно. Дольше проживу — больше выпью. — Наверху опять интенсивно забулькало.

Был Киврин при жизни любителем розыгрышей. Свойство это не утратил и в гробу. Потому, несколько отойдя от пережитого шока, представил лица родных, когда подойдут они к машине и увидят покойника, играющего в «петушка» на собственном гробу. Он даже хихикнул от предвкушения и решительно постучал в крышку.

— Мужики, покурить найдется? — весело и где-то даже задушевно обратился он.

Наверху установилась пронзительная тишина. Стало слышно, как пульсирует кадык у басовитого.

— Да не пугайтесь. Это ж я, Киврин! Вы только крышку чуток сдвиньте. Дальше уж я сам.

Что-то икнуло и лязгнуло.

— Верую, Господи! — вскрикнул жидкоголосый. Тело его с хрустом перевалилось через борт.

— Да что ж все такие пугливые пошли! Уж и воскреснуть нельзя! — Киврин судорожно заёрзал в гробу, и это, похоже, добило закостеневшего в безверии басовитого.

— Пришли-таки черти, — сообразил он. — Выживу, лечиться пойду! — Он выругался сочным, расписным бисером. Последние, самые жемчужные слова затихли на асфальте. Киврин остался один. Проклиная нестойких в атеизме попутчиков, кое-как сдвинул крышку и совсем было собрался выбраться, тем более что на полу заметил початую пачку «Опала». Но тут машина остановилась, и в неё заглянуло лицо сына.

— Сбежали, сволочи! — ругнулся он. — Говорил я, нельзя алкашам деньги вперёд давать.

— Выпрыгнули, черти, — весело подтвердил Киврин, намереваясь завязать разговор. Но сын уже соскочил.

Киврин тихонько выглянул. Возле машины толпились хорошо знакомые люди, старательно сберегая на лице сострадающее выражение. Веселилась только любимая внучка Леночка да лукаво поблёскивали глазки у соседки с первого этажа, занявшей двадцать рублей до зарплаты.

— Эк как тоскуют! — посочувствовал Киврин.

Он вдруг сообразил, что публичное воскрешение, которое за минуту перед тем казалось весёлым и прикольным, невозможно. Слишком много среди собравшихся «валидольных», вроде него, стариков. Стало быть, надо найти способ поначалу открыться кому-то одному. Тому первому, кто заглянет в кузов.

Сквозь зажмуренные ресницы Киврин заметил, что меж скорбящих произошло движение, подобное движению льдов, раздвигаемых ледоколом. Над кузовом возникла крупная женская голова в перманенте барашком.

— Я — администрация, — объявила голова, обращаясь к кому-то внизу. — Как фамилия покойницы?

— Я — покойник. В смысле — мужчина, — неуверенно поправил Киврин.

— Это теперь без разницы, — администрация спрыгнула. — Чёрт знает, что за день выдался. Мрут прямо наперегонки, будто сговорились, — пожаловалась она.