По казарме пошло гулкое эхо шагов - Стокман.

-- Принесла нелегкая, -- процедила Люция, вставая.

-- Если опять измываться начнет - убью гада, -- заверила Алиса, пряча глухой, неистребимой ненависти взгляд.

Сержант остановился посреди казармы и приказал:

-- Рядовые Сталеску и Маликова, ко мне!

Девушки нехотя подошли.

-- Смирно!

Замерли, вытянувшись.

-- Ваша увольнительная отменяется. Заступаете на вахту через час. Охрана пункта связи.

-- Твою мать! - не сдержалась Люция: мало, отменили долгожданную увольнительную, так еще и ставят на самый солнцепек! Будут они теперь вместо бассейна и сытого ужина в каком-нибудь приятном заведении, стоять, как подсолнухи в огороде, до 6 утра. Нет, пора сержанта убивать, иначе он убьет их.

Алиса подумала тоже самое, но в более резкой форме. Ее лицо закаменело

-- Вы что-то сказали? - зловеще процедил Стокман, шагнув к Маликовой. Та вытянулась сильней и сжала зубы, чтоб невзначай не плюнуть в ненавистную рожу изверга.

-- Я, -- спокойно ответила Сталеску.

-- Не понял? - повернулся к ней сержант.

-- Я сказала: Вашу мать и весь состав родни! И вас! И вашу гребанную службу! И ваши приказы!

Лицо сержанта окаменело. С минуту он переваривал услышанное, придумывал страшную кару рядовой. Люция, струсив, легонько толкнула подругу в бок: теперь хоть промолчи, чтобы он ни сказал.

-- Пять нарядов в мужском сортире, приступаете сейчас, -- разжал зубы Стокман.

-- Не имеете права.

-- Вас ждет карцер и трибунал, рядовая, -- заверил после повторной паузы.

-- За что?

-- Оскорбление старшего по званию, отказ выполнять приказ...

-- А кто вас оскорбил? - выгнула бровь Маликова. Сержант уставился на нее, соображая, что единственный свидетель оскорбления, далеко не свидетель, легче на эту роль пригласить прикроватные тумбочки. Что остается?

-- Игнорирование приказа...

-- Уже идем, -- заверила Маликова.

Сержант скрипнул зубами, оглядев срочниц. Он еле сдерживался, чтоб не перейти грань дозволенного и не проучить, не вернуть оскорбления, все пакости, что вылились на его голову за последние месяцы двум ненавистным девицам сейчас, прямо здесь, грубо и настолько доходчиво, чтоб на весь оставшийся год службы хватило. Причем так, чтоб после вправления мозгов и исправления перекосов в воспитании, служить бы им пришлось в лазарете. И закончить службу инвалидами.

Но их двое, он один. Неприятности, встречи с кураторским отделом дивизиона, служебные разборки ему ни к чему. Но эти промокашки вместе сейчас, а что будет завтра, по большому счету, зависит от него.

Стокман качнулся к Алисе:

-- У меня очень длинная память. Живи, но помни об этом. Чаще оглядывайся.

Развернулся и, кинув через плечо:

-- Швабры получите у дежурного! -- чеканным шагом покинул казарму

-- Крантец, -- вздохнула Люция.

-- Хуже не будет, -- неуверенно протянула Алиса.

Маликова считала иначе, но разочаровывать Сталеску не стала. Только поблагодарила взглядом за дополнительные неприятности. Их, по ее мнению, без того хватало, и хоть тяжело, но служба все ж шла и стремилась к закономерному окончанию, на финише которого их ждали чистые учетные карты и светлые, вполне заслуженные после выхлебанного дерьма перспективы. Которые, благодаря несдержанности Сталеску, превращаются в миф. Учитывая мстительность сержанта, понять, как пройдет оставшийся год службы, не трудно, а если еще учесть, что характеристики и предписные листы оформляет он, то... В принципе уже можно не спешить к финишу: орден в виде направления в академию им не светит. Выходит, с чем пришли, с тем и дальше идти? Нет, она не согласна. Сталеску вспылила, а Маликова-то причем? Они, конечно, подруги, но стоит ли из-за этого жизнь себе ломать? Как там, в народе, говорят? "Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда".