— Это бы их успокоило. Только гугеноты еще хуже: сначала они с тобой занимаются любовью, а потом за это обвиняют тебя во всех грехах.

Мишель искренне забавлялся.

— Вижу, что ты свою милую щелку готова сделать мерилом всего на свете, даже понятий теологических.

— Это вы, мужчины, вокруг того, что ты называешь «милой щелкой», нагородили кучу философских споров, — Жюмель подмигнула, — Если ты и сейчас не прочь поискать невесть какую истину, то момент самый подходящий. Магдалена заснула. Когда ты тут орал, она заплакала, а теперь ее не слышно.

Мишель хоть и правда был не прочь, но отрицательно покачал головой.

— Нет, милая, я приду позже. Теперь мне надо записать все, что я видел. — Он сел на скамью и взял листок из стопки на краю стола.

— Ладно, ладно. Истина подождет, если я, конечно, не засну.

Еще год назад Жюмель запротестовала бы, но теперь она привыкла к странностям мужа. Ей хватало той теплоты отношений, что восстановилась между ними.

— Но разве ты не видишь, что Ульрих накладывает на тебя ограничения? Он продолжает тебя наставлять.

— Не будь несправедлива. Помнишь, когда Ульрих явился ко мне, он потребовал, чтобы я не публиковал своих пророчеств? Я же только к тому и стремлюсь: рано или поздно их опубликовать, чтобы люди знали, что с ними должно случиться. А потом пусть он делает, что хочет.

Все еще говоря, Мишель начал изящным, замысловатым почерком выводить на бумаге строчки, объединенные по четыре. Жюмель поняла, что ей пора уходить, но, рискуя рассердить мужа, бросила взгляд на листок. Катрен, который она прочла, показался ей бессмыслицей:

— Что, черт побери, это означает? — не удержавшись, спросила она.

Мишель продолжал лихорадочно писать, словно им двигала какая-то потусторонняя сила. Только закончив пятый катрен, он устало посмотрел на жену.

— А, ты еще здесь… — отрешенно пробормотал он, не испытав ни малейшего раздражения.

Однако интерес, проявленный ею к катрену, его немного встряхнул.

— А что тебе интересно узнать?

— Что означают эти стихи? Я говорю о самом первом катрене.

— Ты поверишь, если я скажу, что и сам толком не понимаю?

Он положил перо рядом с чернильницей, поднес листок к глазам и прочел то, что написал.

— «Croisé frère», наверное, монах, сраженный любовью. И эта любовь доведет его до того, что он через подставное лицо подстроит чью-то смерть, видимо соперника. В греческой мифологии Прет, царь Арго, из-за ревности посылает на смерть своего кузена Беллерофонта к царю Лидии Иобасту.

— И ты надеешься, что в этих сложных намеках хоть кто-нибудь разберется?

— Кто-нибудь да разберется. Я же разобрался, — ответил слегка уязвленный Мишель.

— Это потому, что ты в это вдумывался. Идем дальше: «Classe à mil ans». «Classe» — это флот, я знаю.

— Или, в более широком смысле, войско.

— Хорошо, но почему «тысячелетнее»? Непонятно.

Мишель внимательно поглядел на листок и закусил губу.

— Может, я хотел написать «а Milano», то есть в Милане. Там сейчас находится французское войско.

— Вот-вот, так понятнее. И дальше тоже: сумасбродная женщина, наверное его возлюбленная, отравится вместе с ним. Так?

— Думаю, так.

Мишель подыскивал подходящие слова, чтобы объяснить жене свои соображения.

— Понимаешь, Жюмель, я не вполне себя контролирую, когда пишу. Я вижу видения, и эти строки — образы, внушенные видениями.