⁴ День сей (лат.).

— Ну и повезло, — сказало вдруг лицо. И начало отступать, уходить в сторону. Солдат покидал его.

Рахмаэль ударил его. Разбил ему рот, из которого вылетели и исчезли белые осколки зубов, а кровь пролилась ослепительным огненным потоком, заполняя новым чистым пламенем поле зрения. Исходящий от крови свет заполнил собой всё, Рахмаэль видел только его сияние и (впервые с тех пор, как в него полетел дротик) почувствовал изумление, а не страх, и это было хорошо. Новое зрелище пленило его, нравилось ему, и он созерцал его с радостью.

Через пять столетий кровь постепенно начала тускнеть. Пламя угасло. И снова он мог смутно различать перед собой за пологом дышащего цвета блеклое лицо солдата ТХЛ, неинтересное и незначительное из-за отсутствия в нём света. Оно казалось унылым и надоедливым призраком, давно знакомым и донельзя скучным — Рахмаэль испытал мучительное разочарование при виде затухания пламени и проявляющейся физиономии солдата. Как долго ему придётся видеть перед собой эту тусклую картину?

Впрочем, лицо не было прежним. Ведь он сломал его, разбил своим кулаком. Вскрыл его, выпустил драгоценную, ослепительную кровь, превратив в зияющий каркас, лишённый оболочки, во внутреннее устройство которого он мог теперь заглянуть снаружи.

Откуда-то появилось, как бы выжимая себя из пространства, другое лицо, скрытое прежде. Рахмаэлю показалось, что оно стремится ускользнуть от него, зная, что он его видит, и не вынося его взгляда. «Внутреннее» лицо, выскользнувшее из вскрытой серой хитиновой маски, попыталось закрыться, лихорадочно свернуться складками в собственной полужидкой ткани. Влажное, вялое лицо, творение мора, истекающее вонючими каплями; Рахмаэля затошнило от его солёного едкого запаха.

Океаническое лицо было снабжено единственным фасеточным глазом. Он находился под клювом и когда пасть распахнулась, простор её тёмной полости поделил физиономию на две отдельные части.

— Esse homo bonus est, — произнёс Рахмаэль и ошеломлённо поразился тому, как странно прозвучала в собственных ушах фраза «хорошо быть человеком». — Non homo, — сказал он смятой и располовиненной морской физиономии, — video. Atque malus et timeo; libere me Domini. — Лицо, которое он видел перед собой, не принадлежало человеку, это было плохо и пугало его. Но с этим ничего не поделаешь — лицо не уходило и никогда не уйдёт, поскольку фактор времени не действовал, не давая возможности для изменений. Существо будет пялиться на него вечно, он проживёт столько же с этим осознанием, и передать его будет некому, поскольку рядом никого нет. — Exe, — беспомощно произнёс он, понимая, что упрашивать существо уйти бессмысленно — оно не сможет уйти, находясь в ловушке, как и он, и, возможно, испытывая тот же страх. — Amicus sum,⁴ — сказал он в надежде, что оно поймёт его. — Sumus amici,⁵ — продолжал он, зная, что это не так — он и существо не были друзьями и не знали даже, из чего состоит каждый и откуда прибыл. А значит, он останется в тусклой тёмно-красной экспирации гниющего времени, в его энтропической финальной фазе, внедрённым сюда вместе с чуждым существом на миллион лет, которые отсчитает тяжкими размеренными ударами внутренний часовой механизм. И ни разу за весь гигантский период он не получит никаких новостей о природе этой гадкой уродливой твари.

⁴ Друг (лат.).

⁵ Высочайшая дружба (лат.).

Она что-то означает, понял вдруг он. Океаническая физиономия этой твари, её присутствие на дальнем конце трубы, за отверстием, где нет меня, — думал Рахмаэль, — это не галлюцинация внутри меня, это существо неспроста сочится, складывается липкими складками, смотрит на меня немигающим взглядом и хочет, чтобы я умер и никогда не вернулся назад. Достаточно было взглянуть на существо, чтобы осознать его враждебность, неопровержимо подтверждаемую наблюдаемой реальностью.