— Нет, — ответил фон Айнем.

— Вернитесь мысленно в свои детские года. Ну, скажем, вам было тогда лет восемь или чуть больше. Вспомните задний дворик, ваши игры и Чарли, склоняющегося над забором…

— Так вот что ваша vervluchte муха выудила из Архива усовершенствования оружия ООН? — Пора заменить Бейрена вместе с его двукрылым насекомым на одного древесного американского прямокрылого кузнечика, способного нести вдвое больше рецепторов и записывающих кассет, чем 33408-ая. При этом его мозг вполне мог иметь столько же извилин, сколько у Бейрена вместе с его мухой. Фон Айнем помрачнел, по сути депрессия уже граничила с отчаянием. Ладно хоть Тео Ферри сумел эффективно справится со сложной ситуацией на Китовой Пасти — в отличие от нынешней. И это было сейчас самым важным.

Эффективно, не считая несчастных долгоносиков с их смехотворными нарушенными криптографическими ощущениями. Фон Айнему с досадой и удовлетворением подумалось о том, что его старые товарищи сумели бы в далёком 1945-м разделаться с этими недочеловеками. «Одержимость подобными субреальностями ясно указывает на генетическое разложение, — хмуро размышлял он. — Низшие типовые базисы преобладают над слабыми неустойчивыми характерными структурами — несомненно, в это процесс включена идеоплазма».

— Старина Чарли Фолкс, индивид из вашего детства, как никто из гуманоидов, сформировал вашу онтологическую природу, — сказал оператор Бейрен. — Все ваши переживания взрослой жизни полностью и по существу зависят от того, как старина Чарли…

— Тогда почему же я не припоминаю о его существовании? — едко перебил фон Айнем.

— Тактики из лабораторий секретного оружия ООН ещё не поместили его в вашу память, — пояснил оператор Бейрен.

* * *

Внутри своей камеры-оболочки (сработанной фирмой «Крупп и сыновья» много лет назад и позволяющей сотрудничать с обычными людьми, ориентированными во времени) извращённый и воодушевлённый протеже Сеппа фон Айнема изучал пакеты сообщений, регулярно выбрасываемые хранилищами информации его сложного механизма. Как обычно, он чувствовал себя слабым; частые выбросы стимуляторов перегружали метаболизм… К сожалению, регуляторы периодических выбросов находились вне его мануальной досягаемости.

В эту минуту поставляемая информация представляла собой самую нелепую белиберду из всего, с чем он сталкивался. Ошеломлённый Глок пытался сосредоточить на ней своё истощённое внимание, но перед умственным взором проплывали лишь жалкие фрагменты разведывательного материала:

«…скованный утробный плод домашних яблочек шатается… ищет… нечто вроде патарадикальных комплектов кружев. Железные кровати из раскалённых докрасна сабратондий мелькают по кран-балкам…»

Грегори Глок безропотно слушал беспомощный лепет, передаваемый контрольной башней камеры, гадая о том, что выбило её из колеи на этот раз. На него уже наползала апатия, как вдруг он встрепенулся, уловив смысл и с жадностью прислушиваясь.

«Говорит оператор Бейрен, у меня ценная информация по Чарли Фолксу, который, если помните, был помещён в формирующие годы герра фон Айнема на альтернативной тропе времени специалистами ООН по икс-оружию с целью переключить фон Айнема с его избранной (и важной в военном смысле) профессии на сравнительно безобидное призвание, выраженное в…» К досаде Глока, чёткий фрагмент вербальной информации угас, возобновилось бессмысленное бормотание, к которому он успел с годами привыкнуть:

«…Из фибергласса окна/ Запачканные жиром/ Из полиполусферной двойной-надголовной камеры/ НАРУЖНЫЙ импульсивный движок выплывает/ В гигантскую машину по изготовлению денег-существ/ …пелёночный феномен дезинтегрируется/ в вонючее свирепое/ крутится крутится/ поднимая тяжёлый/ вдох/ удар — существо ещё здесь/ Слава богу…»

* * *

Сквозь сильный сигнал этого потока белиберды продолжали, несмотря на перебои, поступать данные разведотчёта.