|
Уж так устроены мужчины. Верно? Все мы это понимаем. Дайте мужской споре полдюйма, и она отхватит себе семьдесят две целых одну шестую мили. БУДЬТЕ ГОТОВЫ! ВСЕГДА ГОТОВЫ! ОГРОМНАЯ СКЛИЗКАЯ КОСОГЛАЗАЯ ЖЕЛТОКОЖАЯ МУЖСКАЯ СПОРА, ВОЗМОЖНО, СЛЕДИТ ЗА ВАМИ В ЭТУ МИНУТУ!“ И, с учётом её дьявольской способности шустрить милю за милей, вы можете быть в этот миг в смертельной опасности! Цитируя Драйдена: „Горнист трубит, к оружию нас призывая“ и так далее. (И не забывайте, дамы, о внушительном призе, назначаемом ежегодно фирмой „Зубко Продактс, Инкорпорейтед“ за максимальное количество мёртвых мужских спор, высланных почтой на нашу фабрику Каллисто в старой наволочке из ирландского льна, в знак признания, во-первых, вышей стойкости в борьбе с проклятыми злодейками и, во-вторых, того факта, что вы покупаете нашу пенообразную эмульсию в стофунтовых аэрозольных баллонах.) Кстати, помните: если вы не в состоянии надлежащим образом запасти в подходящем месте обильную дорогостоящую дозу патентованной эмульсии „Зубко“ перед супружеским законным интимом, то просто опустошите банку спрея, направив сопло прямо в гримасничающую грибовидную мерзкую физиономию, парящую в шести футах над вами. Наилучшая дистанция…»
— Наилучшая дистанция, — повторил вслух Грегори Глок, заглушая навязчивый шум в ушах, — приблизительно два дюйма. «…два дюйма, — вторил ему жестяной механический голос, — от глаз. Патентованная эмульсия „Зубко“ не только…» — Классно истребляет мужские споры, — пробормотал Глок, — но также вышибает к чертям слёзные железы. Жаль тебя, парень. — «Конец инструкции, — подумал он. — Конец монолога. Конец секса. Конец Зубко, либо зуб Конецко. Реклама это или анализ разбазаренной даром жизни? Эта лекция известна мне наизусть. Но почему? Откуда? Она как будто возникает у меня в мозгу, не приходя ко мне извне. Что это значит? Необходимо узнать». «Всегда помните, — продолжал неумолимый голос, — что мужские споры обладают устрашающей способностью прогрессировать на собственной энергии. Если вы обдумываете это постоянно, дамы…» — Устрашающей, да, — повторил Глок. — Но ПЯТЬ МИЛЬ? — Он вспомнил, что произнёс когда-то давно эти слова. Когда был ребёнком. «Да нет же, — подумал он. — Я не говорил об этом вслух, а только думал, замышлял это как злую шутку, парнишкой в школе. Но сейчас, в этой треклятой камере мне перекачивают перефразированные сенсорные данные из внешнего мира — это мои собственные прежние мысли возвращаются ко мне: петля моего мозга назад к нему же с десятилетним запаздыванием. «Сплаб — гног — форб — СКУАЗ», — безжалостно дребезжал в его беспомощных ушах голос на проводе аудиовхода. «Моё оружие противодействия, — думал Глок. — Они блокировали его собственным оружием противодействия. Кто же…» — Да, сэр, гног форб, — сердечным, но искажённым голосом объявил голос на аудиовходе. — Говорит славный мальчуган Чарли Фолкса по имени Марта, сейчас я отключаюсь, но скоро вернусь, а со мной мои хохмочки для поднятия настроения — чтобы всё было светло, весело и СКУАЗно! Ту-де-лу! — Голос замолчал, и тишину нарушали лишь слабые потрескивания электрических разрядов. «Не знаю никакого мальчишки по имени Марта», — подумал Глок. И понял, что здесь что-то неладно: имя с окончанием на «а» не могло принадлежать мальчику. Логический подход подсказывал имя Март. Но может быть, они заодно с Чарли Фолксом об этом не знали? Наверное, не слишком начитаны. Насколько Глок помнил, Чарли был из разряда чертовски невежественных самоучек, прикрытых снаружи тонким слоем культурных, научных, случайных и сомнительных полуфактов, которые они обожают бубнить часами любому подвернувшемуся зеваке в пределах досягаемости голоса. |
