— Вы еще держите свою мастерскую?

— Да, и дела опять идут неплохо. У меня полно клиентов в Гейдельберге и Мангейме, которым я заново обиваю старую мебель. Бабушкину, или дедушкину, или из антикварного магазина. Но что мне сказать вам по поводу леса? Мне нет до него никакого дела. Чего хлопать крыльями? Им, наверное, и самим не нужны никакие чрезвычайные ситуации. Было бы смешно, если бы я вздумал их учить. Или они вздумали бы учить меня. А если что-нибудь и произойдет — я имею в виду, ведь может же такое случиться? — что, мне из-за этого уезжать отсюда? Бросить дом и мастерскую? Только потому, что газетные писаки корчат из себя борцов за справедливость?

Мужчина маленького роста с важным выражением лица подошел к столу, дважды приветственно стукнул кулаком по столешнице, сказал: «Привет» — и сел.

— Господин Хазенклее, — представил Веллер, — наш директор школы.

Директор, вовлеченный Веллером в разговор, сразу же принялся уверять меня, что не стал бы учить здесь детей, если бы им грозила опасность.

— Ну а если бы им грозила опасность — что бы вы стали делать?

— К чему эти пустые разговоры? Я уже двадцать лет работаю учителем и всегда горой стоял за своих учеников.

Постепенно собрались остальные члены «клуба завсегдатаев»: аптекарь, врач, заведующий сберегательной кассой, пекарь и заведующий отделом по вопросам труда. Боевые отравляющие вещества в Лампертхаймском лесу? Это уже история с бородой. Заведующий отделом по вопросам труда ограничился общим ответом, заведующий сберегательной кассой конкретизировал его мысль:

— Этот слух искусственно подогревают, и неслучайно: промышленный район Фирнхайм находится в центре жесткой конкурентной борьбы. С одной стороны Мангейм, который никогда не упустит своей выгоды, с другой стороны Вайнхайм, расширяющий свои промышленные границы вокруг автодорожной развязки, а стоит нам найти инвестора, как лампертхаймцы сразу же бросаются к нему с выгодным предложением. За этим слухом стоят совершенно определенные интересы. Совершенно определенные интересы.

Остальные кивали.

— Хорошо, что из Фишбаха все убрали. Теперь эта болтовня про боевые отравляющие вещества яйца выеденного не стоит.

— А может, наоборот — теперь за нас возьмутся? Не Фишбах, так Фирнхайм?

— Ерунда! Везде писали про операцию «Дракон» и про то, что все боевые отравляющие вещества вывезены из Германии.

— Я вообще не понимаю, как они могли напечатать эту заметку в «Тагеблатт», в марте.

— А вы заметили, что здесь уже пару дней отирается какой-то репортер?

— Еще и любезничай с этими типами! А скажешь ему пару ласковых, он потом так отыграется на нас всех, что мало не покажется…

— Не забывайте и про коммунистов, — шепнул мне директор Хазенклее, сидевший рядом со мной. — Для них такая тема — просто мечта.

— В наше время?..

— Во всяком случае, старый Хенляйн, который в шестидесятые и семидесятые годы бегал с листовками и все норовил поднять шум из-за этого леса, был коммунист. Правда, его действительно давно уже не видно и не слышно, и про Маркса с Лениным тоже замолчали. Если вас интересует мое мнение, наша Карл-Маркс-штрассе — это просто безобразие! Представьте себе: Ленинград переименовали обратно в Петербург, через пару лет уже во всей Восточной Европе не останется ни одной площади или улицы имени Карла Маркса, только у нас, в Фирнхайме. Надо переименовать ее в Хемницштрассе. Я считаю, что Маркс в долгу у Хемница, и это был бы, кроме того, положительный сигнал для инвесторов.

Я спросил их про автоцистерны в Штрассенхайме. Все знали о них.

— Оранжевые, с надписью «Техническая помощь»? Они тут часто бывают, когда у них там учения.