– Это было бы не важно, если бы ты делал это для меня! Но ты не должен бросаться своей собственностью ради Ливви, Питер! Она – не твоя дочь!

– Но ты моя жена! И я делаю это как для тебя, так и для нее, – настойчиво сказал он.

– Тогда она должна знать. Она должна знать все! Что ее отец ничего не оставил, кроме хаоса и боли. Что ты платил за все: за Оксфорд и за…

Напряжение последних часов и жестокое разочарование от злорадного отказа Эдди предоставить часть дома в качестве гаранта залога окончательно добили Мойру. Она закрыла лицо руками и тихо разрыдалась.

Питер обнял ее и крепко прижал к себе.

– Иногда кровное родство не имеет значения, моя любовь, – прошептал он, гладя ее волосы. – Ливви узнает все, когда будет готова.

– Ох, Питер…

– Шшш… пожалуйста…

Мойра слегка освободилась от его рук и взглянула на него.

– А с тем, что случилось с Ливви? Что мы должны делать?

– Верить Ливви и помочь ей выбраться из этой истории. Она ни в чем не виновата, и я уверен, что мы сможем доказать это.

– Ты действительно веришь, Питер? – Она вглядывалась ему в лицо проницательными синими глазами.

– Да, верю.

Тогда она подняла руки и погладила его седые виски.

– Благодарю тебя! – прошептала она. Потом потянулась к нему и поцеловала в губы. – Благодарю!

Ливви и Фрейзер сидели рядом на кованой железной скамье в летнем домике. Мерцающий огонь свечей в терракотовых цветочных горшках разрывал угольно-черную темноту ночи. Они были в пальто и сидели на двух сложенных одеялах. Их дыхание маленькими белыми облачками плавало в морозном ночном воздухе.

Они молчали.

Фрейзер наблюдал, как Ливви кончиком пальца рисует узоры на пыльном оконном стекле. Она не хотела разговаривать, она нуждалась в молчании и покое. Она сделалась странно неразговорчивой с тех пор, когда Питер привез ее из тюрьмы. Она ушла от них, села перед камином и несколько часов смотрела на огонь. Потом она попросила Фрейзера погулять с ней. И они прошли целые мили по полям и проселочным дорогам этой сырой, холодной ночью. И их единственным спутником было небо, накрывшее их темным покрывалом.

– Это и есть свобода! Я не выдержу, если потеряю это, – сказала она тихо, когда они смотрели на темные тучи, закрывающие небо. И тогда Фрейзер обнял ее, стараясь утешить. Ощущая ее напряженное от страха и потрясения тело, он старался сдержать свою страсть.

Наконец они пришли в насквозь промерзший летний викторианский домик. И вот сейчас он сидел рядом с ней, растерянный и беспомощный, так как не знал, что делать, что сказать. Тогда он просто взял ее за руку и стал смотреть на ее лицо, пока она рисовала узоры на пыльном стекле.

– Ливви, мы должны вернуться в дом. Ты замерзла, сидя в этой сырости, – сказал он и заметил, как она нахмурила брови.

Не глядя на него, она сказала:

– Не сейчас. Давай побудем здесь еще.

– Хорошо. – Он сунул замерзшие руки под пальто, и увидел тень улыбки на ее губах.

– Вот и прекрасно, – прошептала Ливви. Наконец она дорисовала свой узор и повернулась к нему. – Фрейзер, спасибо тебе за то, что ты приехал сюда.

– Тут не о чем даже говорить. – Он пожал плечами и через какое-то время сказал: – Но я не знаю, что делать.

Она посмотрела ему в лицо. Она забыла, какое оно сильное и доброе и каким теплом светятся его карие глаза.

– И я тоже – ответила она со смущенной улыбкой.