— Плюнь, Николя, — седовласый актер смыл грим, который носил на сцене и накладывал новый, без которого не выходил на улицу. Вдруг там поклонницы или, еще лучше — папарацци. Нельзя выглядеть морщинистым динозавром, даже если ты такой и есть.

— Прав Цукатов, на двести процентов прав. Не тяну я на мавританского льва, Василич! — Рублев метался и размахивал руками, преломляясь сразу в нескольких зеркалах. — Я лучше откажусь, пока не опозорился! Не по Хуану сомбреро…

— Глупости, — старик поправил узел галстука, на минуточку — двойной виндзорский! — и смахнул пылинку с лацкана пиджака. Привычно-простым и вместе с тем вполне изысканным жестом. Он так давно в театре, что вообще не выходит из образа. Но может, это единственно правильный путь? Играть всегда, играть везде. На то они и актеры. — Ты шикарно подаешь героя. Посто в нужный момент тебе не хватает…

— Опыта? — перебил Рублев. Он был весь на взводе, а беседа текла слишком неторопливо.

— Терпения, — Василич улыбнулся одними глазами. Причем исключительно ради того, чтобы проверить — не побегут ли вокруг «гусиные лапки». На Колю не смотрел. — Терпения и фантазии. Ну, нет у тебя в жизни опыта, как правильно душить неверную жену. Слава Богу. Включи воображение! Залезь мысленно в шкуру своего героя, поглубже. Иначе придется пойти по пути Пестровича.

Старый актер вытянул губы «уточкой», посылая воздушный поцелуй своему отражению. Встретился с недоуменным взглядом Рублева.

— Неужто не помнишь? Эх, молодежь… Эммануил Пестрович лет сорок назад блистал в роли Отелло. Народного артиста получил за лучшую игру со времен Шекспира. А знаешь, в чем секрет?

Коля помотал головой. Василич снова улыбнулся — проверить, вспыхивают ли ямочки на щеках.

— Кошек он душил. Ловил на задворках театра и хвать за горло. Сам хрипит монолог мавра… Мы, юные статисты, робко наблюдали издали за тем, как рождается магия настоящего театра. Кошек не жалко, все равно подохнут на помойке. А нужная эмоция ловится на раз-два.

На пороге, обернувшись в три четверти, чтоб оказаться в идеальном ракурсе к собеседнику, Василич подмигнул:

— Но ты, Коля, попробуй сначала пофантазировать!

Минутой позже в дверь гримерки порхнула стайка молодых артистов и увлекла Рублева развеяться. В клуб. По дороге обсудили и пришли к выводу: история про кошек — байка, таких за кулисами любого театра расскажут сотни. А насчет фантазии — совет дельный. Почему бы не попробовать?!

И теперь он в тупике. Причем, уже не в переносном смысле. Слева бетонный забор — непонятно где начало, где конец. Справа ямы и какие-то плиты грудой навалены. А вон там вроде сарай покосившийся. Кажется, кто-то мяукнул. Или померещилось? Не мудрено, в его-то состоянии.

Коля вдруг стал видеть звуки — обидные фразы режиссера словно вырезанные из цветной бумаги, наклеивались на темный картон ночи. Фиолетовый квадрат, символ безнадежности: «Я тебя сошлю в ТЮЗ!» или презрительно-желтый овал, похожий на нос льва Бонифация. А еще красный треугольник с очень острыми углами: «Ты даже бабу задушить не можешь!»

Капли подсыхающего клея по краю — так воспринимается отчетливое мяу-мяу. Актер бросился на звук, раздирая всю эту аппликацию в клочья. Дверца сараюшки болталась на одной петле, изнутри выпирали бухты проводов и разодранный тюк стекловаты. Рядом закопошилась куча ветоши, оттуда высунулся бродяга. Едва различимый в тусклом свете луны, но легко узнаваемый по отвратительной смеси перегара и запаха давно немытых подмышек. А вот кошку у него на коленях Рублев разглядел четко: грязно-белая, с черным пятном вокруг левого уха.