— Человек грешит потому, что слаб. А не потому, что некий Чувак-с-рогами-и-копытами подталкивает его к запретным плодам. Давайте уж себе-то не врать…

9

В любом застолье наступает этот опасный момент. Точка кипения. Мертвая петля. Настроение, подогретое алкоголем и разговорами, достигает какой-то высшей точки и дальше два варианта. Либо душа летит дальше вверх, весело бултыхаться среди облаков и розовых слоников. Либо кубарем катиться вниз, провоцируя камнепады и прочие лавины. В таких случаях спасает песня. Эх, грянул бы сейчас вокально-инструментальный ансамбль про «неба утреннего стяг». Или кто-то дурным голосом караоке спел…

Но друзья остались в тишине. Напряженной. Каждый прятался за своими мыслями, а в них не было ничего хорошего.

Поэтому заказали еще водки.

— Жизнь, братишки, напоминает мой пиджак, — Генка давно скинул импортную вещицу, перебросил через спинку скамейки и тыкал в него вилкой, как в наглядное пособие на школьной доске. — Сплошная клетка…

— Почему не полоса? — вынырнул из задумчивости Костик. — Обычно вы, миряне: ох-ох-ох, черная полоса началась.

— Просто в нашем возрасте у всех есть клетки, из которых нет выхода. Работа. Семья. Дети… Уже не сорвешься, ничего не поменяешь. Мы все в заточении. Без разницы какого цвета прутья — черные, белые, золотые… Главное: выхода нет.

— А я сразу подумал про шахматную клетку, — Эдик налил всем по стопочке. — Обрадовался. Там же четко, по клеточкам. Количество черных и белых заранее определено — поровну. И если знать, что в жизни будет 32 беды на 32 счастья, то в принципе, не так уж обидно.

— С другой стороны, получается, не стоит сильно радоваться, когда начался позитивный период, — продолжал гнуть свою линию Генка. — Ты движешься по белой диагонали и загоняешь себя в угол. Безвыходный!

— И люди вокруг тоже, как фигуры шахматные — либо черные, либо белые? — уточнил Жорка.

— Хуже. Мы серые. И становимся серее год от года…

— Эх, надо было тебе в детстве набор фломастеров подарить, — подытожил Костик. — Двенадцать цветов. Глядишь, заиграла бы жизнь новыми красками.

За это и выпили.

10

— Знаете, мы все время живем, будто черновик пишем, — не унимался Генка. — Помните, на выпускном экзамене сочинение писали — я со страху столько ошибок наделал. Потом переписал заново, получил пять. С минусом, правда. Вот я и думаю: может, хорошо, что мы в жизни ошибки совершали? Теперь пишем начисто, без помарок и клякс.

— А шпаргалками пользоваться разрешается?! — настроение Эдика резко менялось, от горькой тоски и задумчивости до истеричной веселости. — У тебя же огромная коллекция блондинок, брюнеток и каштанок.

— Ты осторожнее, — поддержал друга Костик, но совершенно серьезным тоном. — А то, не приведи Господи, узнает жена и конец твоему сочинению. Придется и впрямь с чистого листа начинать.

Генка плеснул себе водки. Выпил, не поморщившись. Сбил набежавшую слезу мизинцем.

— А она уже узнала…, — и снова потянулся к графинчику. — Приехала от мамы — неделю гостила, — и с порога: здесь ночевала другая женщина. Я в панике озираюсь по сторонам. И ведь вроде никаких улик. Собрал волосы с расчески, пропылесосил, запахи чужих духов перебил своим одеколоном. Отнекиваюсь. Жена стоит на своем и показывает на зеркало в прихожей. О, ужас: помада.