— Новый способ сбора сведений осваиваем? — немедленно ощетинился Турецкий. — Извини за любопытство, и много тебе за него обещали?..

Скунс равнодушно пожал плечами.

— Да ни Боже мой, — сказал он. — Кто за него железный руль даст, за твоего Аристова?

— «Мой» Аристов! — невольно вырвалось у Турецкого. — Я его сам когда-нибудь придушу. Борец за правовое государство, черт бы его побрал!.. Поборник законности!.. Сынуля с дружками машину угнали, сбили кого-то, и хоть бы хны! Детская шалость, мол, пострадавший сам виноват.

— Может, и сам, — мудро кивнул Снегирев. — Знаешь, оно всяко бывает.

— Еще как бывает, — буркнул Саша. — Выбежал на дорогу и шасть под колеса! Я показания читал…

— Да уж, показания… — помешивая чай, пробормотал Снегирев. — Вот ты скажи, сыч-важняк, ты всерьез веришь, что это я Аленушку прибил? — Турецкий не ответил, и он продолжал: — Да откуси я собственную голову, если веришь. Иначе тут не сидел бы. Вам про меня-то мыслю инициативную небось тот петюнчик подкинул? Который все около нее ошивался?.. — Турецкий опять промолчал, и киллер вздохнул: — Вот сделает ему кто солнечное затмение, опять на меня станете думать? Потому что я про болтовню его догадался?.. А ведь он доиграется, чует мое сердце.

— А ты, ангельская душа, ну ни в чем, ну ни в чем не виновен! — взбеленился Турецкий. — Все-то на тебя, алмазного, наговаривают! Ты, может, и на Востряковском кладбище не был? И карате там не показывал?..

— Я?.. — изумился Снегирев. Он слышал кое-что от Дроздова, но Турецкого следовало раскрутить по полной программе.

— Головка от…! — передразнил Саша. — Я тебя, Скунс, скоро уважать перестану. Уже разводками для очаковских занимаешься. И ручки у тебя, я смотрю, зажили. Как зеленым следователям мозги сахарить, так больной, а как покрасоваться…

И Саша, щелкнув пальцами, попытался воспроизвести небрежно-повелительный жест «Востряковского Скунса». Злость придала вдохновения, получилось почти в точности так, как, описывая своего кладбищенского спасителя, показывал на допросе Шакутин.

Снегирев вдруг необыкновенно развеселился.

— Знаешь, — сказал он, — если я когда-нибудь в мелкие шаромыжники перейду, ты об этом первый узнаешь. Я тебе через Ирину Генриховну передам.

У Турецкого свело челюсти.

— Слушай… — выговорил он. — Ты… Если ты…

— Ой, как страшно, — хихикнул Скунс, прикрываясь забинтованными руками.

Сашу затрясло. Он почувствовал, что готов потерять остатки контроля над собой. Больше всего ему хотелось содрать туфлю с ноги и с хрустом врезать по мерзкой ухмыляющейся роже. Здравая часть рассудка удержала Турецкого от самоубийства. Он ограничился тем, что с размаху выплеснул в раковину недопитый чай, стремительно прошел к выходу из квартиры и хлопнул за собой дверью. Ненавистный голос Скунса догнал его на выходе из подъезда. Снегирев по пояс высунулся в окошко и злорадно заорал на весь двор:

— Так ты, Борисыч, не забудь супруге-то поклониться…

Турецкий уже пару раз прокручивал «рижское» интервью Ветлугиной и ничего в нем не находил. Было ли из-за чего красть пленку… В конце концов он послал в «Останкино» машину, которая привезла Глеба — одного из двух операторов, снимавших это интервью.