Кудрявая девушка и молодой человек, собиравшийся в киллеры, стояли, прижавшись друг к другу, точно испуганные дети. Старший из «кентов» вдруг начал молча креститься.

Одна фотография время от времени повторялась. Назавтра она так и провисит на экранах страны все двадцать четыре часа, да и позже появится еще не раз и не два. Алена смотрела на зрителей со смущенной и чуть виноватой улыбкой, обхватив пальцами подбородок. Очки она держала в свободной руке; без них вид у нее был такой трогательно-беззащитный, что сердце сжималось. Хотелось укрыть ее у себя на груди, согреть и утешить. «Поздно…»— отвечал глянцевый снимок. Алена смотрела как бы уже издалека, словно извиняясь за то, что ушла не простившись…

Вокзальная трансляция объявила о посадке на поезд, которым намеревался отбыть Алексей, но он продолжал сидеть.

Минут через двадцать пять фотографии и потрясенные лица Алениных коллег, пытавшихся что-то говорить о покойной, сменились репортажем с места события. Возле подъезда, где все произошло, стояли ошарашенные соседи по дому и сновали, проявляя запоздалую активность, милиционеры из ближайшего отделения. Появилась начальница МУРа Романова, знаменитый майор Карелин. Камера близко показала букетики цветов, уже положенные кем-то прямо на землю.

Оставалось только дивиться оперативности съемочной бригады. К сожалению, телевизионщики схватывали в основном эмоциональную сторону дела, холодным профессионализмом, который в данном случае предпочел бы Алексей, и не пахло. Соседи клялись в любви к несчастной покойнице, но ничего дельного, то есть способного пролить какой-то свет на убийство, не сказал ни один.

Положение отчасти исправил милицейский начальник, возникший на экране некоторое время спустя. Было совершенно очевидно, что весь народ снизу доверху жаждал крови и просто не понял бы (особенно тот, что наверху), не прояви органы правопорядка должной оперативности. И органы проявили.

— Свидетелям, — докладывал народу суровый полковник, — удалось заметить выходившего из подъезда человека в синих джинсах, кожаной куртке и серых кроссовках…

Алексей чуть не вздрогнул. Дело принимало интересненький оборот. Одежда в точности соответствовала его собственной на момент выхода от Лубенцова.

— Заканчивается посадка на поезд Москва — Петербург номер такой-то, — сказала трансляция.

Далее полковник стал перечислять приметы подозреваемого. Алексей с интересом узнал о себе, что он «среднего роста, худощавого телосложения, широкоплечий», на вид около сорока лет, что глаза у него серые, а волосы — «светлые, коротко подстриженные».

Нашлась и особая примета. Предполагаемый убийца ни при каких обстоятельствах не снимал перчаток.

И еще.

Гражданам, случайно обнаружившим подозреваемого, в категорической форме возбранялось предпринимать попытки самостоятельного задержания. Ибо подозреваемый «владеет приемами рукопашного боя» и в схватке опасен.

Исключительно опасен.

Алексею, естественно, показалось, что половина вокзала немедленно повернулась и пристально уставилась на него: это кто тут у нас среднего роста, худощавого телосложения, беленький и сероглазый?..

Так, наверное, чувствует себя человек, выпихнутый без штанов на людное место.

Конечно, это только казалось. Даже если бы знавшие его в лицо добросовестно выдали полное и подробное описание, получившийся словесный портрет подошел бы еще к половине мужского населения Москвы.