Иван Палыч, поправив несуществующие очки, отмахнулся:

— Алексей Николаич, коли стрельба, вдруг раненые будут. Кто их латать станет? Я врач, моё место там, где кровь. Еду — и точка. Ничего со мной не случится. Тем более сами говорили — он меня хотел убить, значит вроде как мой несостоявшийся убийца получается.

Лаврентьев, сверкнув глазами, хлопнул доктора по плечу:

— Вот это по-нашему, Палыч! Смело! А ты, Алексей Николаич, не ворчи. Доктор дело говорит, втроем возьмем гада. Лишние руки не помешают.

Гробовский только сплюнул в снег.

— Наконец-то! — выскочил из кустов урядник, указал наганом. — Там он!

Хата Митрия, низкая, с покосившейся крышей, притаилась у оврага почти на самом краю села. Тусклый свет керосинки сочился из щелей ставен, а дым из трубы стелился по ветру и пах горелым тряпьём. Фаэтон остановился в стороне, чтоб не спугнуть стрелка. Гробовский, сжав револьвер, кивнул Лаврентьеву. Тот, достав наган, постучал в дверь — глухо, как в гроб.

— Митрий! Открывай, по делу к тебе! — рявкнул пристав.

Тишина. Только ветер завыл, да собака где-то тявкнула. Лаврентьев стукнул ещё, сильнее.

— Открывай! Знаем, что ты там! Да без шуток давай — оружие у нас.

Иван Палыч, стоя за Гробовским, вдруг уловил шорох — едва слышный, как мышь в соломе. Сердце ёкнуло. Он рванул поручика за шинель, отталкивая от двери:

— Ложись!

И тут же грохнул выстрел. Брызнули щепки во все стороны, дверь треснула, пуля просвистела там, где только что стоял Гробовский. Пахнуло порохом. В ту же секунду звякнуло стекло — сзади хаты, будто бутылку разбили.

— Бежит, собака! Через окно! — взревел Гробовский, вскакивая.

Лаврентьев, матерясь, кинулся за угол.

— Уходит, Пётр Николаич!

Митрий, долговязый, в рваном тулупе, мчался к оврагу, сжимая ружьё. Его тень металась по снегу, как загнанный волк.

— Стой, собака! — заорал Гробовский, бросаясь в погоню.

Лаврентьев отстал.

— Уйдёт, гад! Уйдет!

Митрий, добравшись до кромки оврага, обернулся. Глаза дикие.

— Окружай! Брось оружие, Митрий! Брось!

Но тот и не думал. Противник вскинул ружьё, выстрелил наугад. Пуля взвизгнула над ухом доктора, снежная крошка осыпала лицо.

— Ох ты ж!..

— Ложись, Палыч! — крикнул Гробовский, падая в снег.

— Брось оружие! Стрелять буду! Приказываю!

Лаврентьев, не целясь, выстрелил из нагана. Раз, другой. Митрий вскрикнул, выронил ружьё и рухнул, покатившись вниз по склону.

— Попал! Алексей Николаич, заходи слева! Ружье возьми!

Подбежав, они увидели Митрия, скорчившегося в снегу. Кровь, ярко-алая, текла из виска, пропитывая тулуп. Противник не двигался.

Иван Палыч склонился, нащупал пульс. Пальцы дрожали.

— «Удачно» попал, — тихо сказал он, глядя на Лаврентьева. — Точно в голову пуля угодила. Мёртв.

— М-да… — сухо протянул Лаврентьев.

Гробовский, тяжело дыша, сплюнул:

— Чёрт, Пётр Николаич, ты что, целился не умеешь?

Бледный пристав покачал головой:

— По ногам бил… чтоб остановить. С неудобной позиции… Да сам же видел!

— Ладно, — отмахнулся Гробовский. — Чего уж теперь. У него к тому же ружье было, если бы не мы его, то сами могли бы вот так тут лежать. Меня вон едва не убил, — он повернулся к доктору. — Опять Иван Палыч спас.

Потом вновь повернувшись к Лаврентьеву, сказал:

— Будь тут, Пётр Николаич, а мы за следователем, вызвать нужно, оформить все как положено.