— Не к добру это… Церковь спалили, грех какой!

Мужик с чирьем на носу, стоявший рядом, сплюнул в снег:

— Не само загорелось, поди. Подожгли, сволочи!

— Да кто поджег? Что такое говоришь, Юрий?

— Да то и говорю! Полицаи и подожгли — чтобы драку унять.

— Верно Юрий Егорыч говорит! Они и подпалили! Уже и вволю помахать кулаками нельзя в собственном селе! Раньше забава была — стенка на стенку, мужики силой мерились. А теперь что? Чуть что — сразу церкви жгут, ироды!

Шёпот рос, как волна, перекатываясь от одного к другому.

Иван Палыч насторожился. Что же это? Не угомонились еще? Да только не в этом было дело, не в Митрии и не в полицаях. А в накопившейся какой-то долгой усталости, пропитавшей все до самых основ.

Голоса крепли, в них звенела злоба, копившаяся месяцами: война, что тянула мужиков на фронт, рост цен, пустые амбары, слухи о «немецком заговоре» царицы. Похороны застреленного Митрия только подлили масла в огонь. А сгоревшая церковь и вовсе словно бы умерев сама, унесла с собой все святое в людях.

— Недаром в трактире бились! — крикнул парень в драной шапке.

— Да сами виноваты! — ответила баба. — Пьете — меры не знаете. А потом других виноватыми делаете. Сильвестр самогон вам лил, а теперь церковь спалили! И кто виноват?

— Власть виновата! — вдруг крикнул кто-то.

— И то верно!

Толпа, словно очнувшись, двинулась ближе к развалинам.

— Доколе терпеть⁈

Отец Николай, подняв икону, шагнул вперёд. Встав перед толпой, заговорил:

— Братья, сестры, да что же это? Не гневите Бога! Горе наше велико, но…

Его заглушили.

— Батюшка, не трынди! Кто поджёг, знаешь? Полицаи? Они?

Толпа напирала, кто-то толкнул священника, тот едва устоял.

Бунт, как искра, готов был вспыхнуть. Мужики, багровея, двинулись к священнику, словно увидев в нем причину всех своих бед. Бабы заголосили, пытаясь оттеснить мужиков от отца Николая. Кто-то швырнул ком снега, угодивший в плечо Штольцу. Иван Палыч, стиснув зубы, понял: ещё миг — и толпа сметёт всех.

Но тут над площадью грянул выстрел, резкий, как хлыст. Толпа замерла, шёпот стих. Из темноты, со стороны дороги, вынырнули две фигуры — Гробовский, с револьвером в руке, и Лаврентьев.

— А вот тебе и полицаи! — произнес кто-то ехидно.

— А ну, разойдись! — рявкнул Гробовский. Он выстрелил ещё раз в воздух. — Кто тут бунтовать вздумал? На фронт захотели, дармоеды? Живо по домам, или всех в кутузку!

Толпа, оробев, попятилась. Лаврентьев, сжав кулаки, шагнул вперёд.

— Кто про Митрия орёт? Кто считае, чо его специально убили? Так вот, я его не трогал, сам на пулю напросился! А вы, вместо того чтоб пожар тушить, байки травите? Ещё слово — и всех в холодную! А то и напрямую, к Митрию пойдете — заодно и спросите у него, как все на самом деле произошло!

Накал, быстро вспыхнувший, так же быстро потух. Толпа оробела. Лезть под пули никому не хотелось.

— Полицаи, черти… — буркнул кто-то, громко сплюнув в снег.

И толпа начала расходиться.

Гробовский, убрав револьвер, вытер пот со лба и, подойдя к доктору, хлопнул его по плечу:

— Жив, Иван Палыч? А я уж думал, сейчас тебя тут разорвут. Видал что тут творится? Недовольство растет. И чует сердце — не конец этому еще.

Лаврентьев хмуро кивнул.

Иван Палыч устало прислонился к обугленному столбу.

— Спасибо, Алексей Николаич, — хрипло выдохнул он. — Ещё бы миг, и…

Гробовский усмехнулся, махнул рукой:

— Да ладно, Иван Палыч, не впервой.