Пруденс вздохнула. Ничего не поделаешь: видно придется все рассказать Россу. Он не отвяжется до тех пор, пока она не выложит ему правду.

– У меня нарыв. Наверное, я сильно ушибла бедро, когда свалилась в люк.

Росс негромко выругался.

– Значит, все это время он гноился? А вы даже не соизволили посмотреть?

Его гнев испугал Пруденс.

– Я… я думала, что это само пройдет…

– А ну-ка покажите!

– Я сама вылечу нарыв.

– Черт подери, ведь я же врач! Немедленно покажите!

Пруденс неохотно приподняла сорочку, стараясь не слишком обнажать тело, и одной рукой вцепилась в материю там, где она прикрывала низ живота.

Росс, наклонившись, стал рассматривать ее бедро.

– Господи Иисусе! Заражение уже начало распространяться. Это не какой-нибудь волдырь или нарыв, а карбункул, от которого вы можете умереть! – Он посмотрел на Пруденс снизу вверх, раздраженно скривив губы. – И когда же вы намеревались сообщить мне об этом? Еще немного – и пришлось бы оттяпать ногу! – Отмахнувшись от ее робких оправданий, он мигом сбросил со стола книги и бумаги. – Ну-ка, укладывайтесь сюда.

Пруденс забралась на стол и, смирив свою бунтующую скромность, снова подняла сорочку. Росс с сердитым видом сорвал с себя китель и закатал рукава рубахи. Внимательно наблюдая за его действиями, Пруденс наконец отважилась спросить:

– Вы собираетесь вскрыть его?

– Этим дело не обойдется. Надо будет удалить гной, пока заражение не пошло дальше. Лежите спокойно! – приказал он. – А я принесу кое-что из кубрика.

Росс вышел из каюты и очень быстро вернулся с бинтами, ланцетом и банкой для отсоса крови.

– Будет дьявольски больно, – заявил он. – Но винить в этом следует только саму себя.

Он сделал глубокий надрез в центре карбункула, и Пруденс вздрогнула. Но Росса совершенно не волновали ее страдания: Пруденс пожинала плоды своего безрассудства.

– Сомневаюсь, что этот ушиб доставил бы вам такую боль, если б мы занялись им в первый же день, – ворчал Росс. – Но тогда вы предпочли жеманиться и не позволили мне осмотреть его.

Пруденс не сводила с врача тревожных глаз. А Росс достал жаровню, разжег ее, налил немного воды в банку и поставил на горячие уголья. Когда вода выкипела, он, видимо, решив, что банка достаточно прогрелась, ухватил ее за дно с помощью бинтов.

– Да поднимите же свою сорочку повыше, черт вас подери! – буркнул он, сердито посмотрев на Пруденс. – И поторапливайтесь, пока в банке сохраняется вакуум.

Пруденс угрюмо повиновалась, но по-прежнему старалась прикрыть нижнюю часть тела рубашкой. «Неужели, – подумала она, – и отец Росса, когда-то обучивший его врачебному ремеслу, был так же холоден и черств с пациентами?..»

Но тут ей стало не до вопросов. Ее захлестнула волна мучительной боли, и все вокруг растворилось в этой боли. Раскаленная банка обожгла кожу и начала отсасывать гной, издавая при этом омерзительные звуки. Казалось, из тела Пруденс заживо выдирают куски плоти. К ее глазам подступили слезы, и она страдальчески вскрикнула.

А Росс уже отставил в сторону банку с ее содержимым и прижал к ране чистый бинт.

– У вас останется шрам. Но тут уж ничего не поделаешь.

Соорудив из марли небольшую повязку, он наложил ее на карбункул.

– Сейчас я перевяжу рану и вы примете лекарство от лихорадки.