— На твоей карте было изображение человека со статусом «Отклонение от нормы»?

— Только на мгновение, — говорю я, стараясь успокоить его. — Но это была ошибка, моя пара — Ксандер. Этого мальчика вообще нет в базе данных для подбора пар.

Дедушка не садится, хотя я остаюсь на своем стуле, стараясь хоть этим успокоить его, показать, что все в порядке.

— Тебе объяснили, почему у него такой статус?

— Его отец сделал что-то. Кай ни в чем не виноват.

И это чистая правда. Я это знаю, и дедушка знает. Чиновники никогда не разрешили бы усыновить его, если бы он был опасен.

Дедушка смотрит на свою тарелку, которая скатилась с подноса и лежит на полу. Я делаю движение, чтобы поднять ее, но он меня останавливает.

— Нет, — говорит он резко, и голос его звучит хрипло. Он похож на старое дерево, у которого скрипят суставы. Он кладет на тарелку последние куски пирога и смотрит на меня своими ясными глазами. Ничего застывшего в его взгляде; глаза, полные жизни и движения. — Не нравится мне все это, — замечает он. — Зачем понадобилось кому-то подменять твою микрокарту?

— Дедушка, — прошу я, — сядь, пожалуйста. Это чья-то злая шутка, они найдут того, кто это сделал, и обо всем позаботятся. Чиновница из Департамента подбора пар так сказала.

Я уже жалею, что рассказала ему. Почему я решила, что от этого мне станет легче? Но теперь ничего не поправишь.

— Бедный мальчик, — говорит дедушка печально. — Страдает безвинно. Ты хорошо его знаешь?

— Мы друзья, но не близкие. Я встречаюсь с ним иногда в свободное время по субботам, — объясняю, я. — Год назад он получил постоянное рабочее место, и с тех пор мы не часто видимся.

— А где он работает?

Я не сразу решаюсь сказать правду, потому что она печальна. Мы все были удивлены, что Кай получил такую низкую квалификацию, несмотря на то что Аида и Патрик — люди уважаемые.

— В центре распределения питания.

Дедушка скривился:

— Это тяжелая и безрадостная работа.

— Знаю. — Я заметила, что, несмотря на специальные перчатки, которые носят рабочие, руки у Кая стали красными от горячей воды. Но он не жалуется.

— Чиновница разрешила тебе рассказать мне о Кае? — спрашивает дедушка.

— Да, — отвечаю я. — Я спросила ее, можно ли мне рассказать все только одному человеку. Тебе.

Дедушкины глаза сверкнули насмешливо.

— Потому что мертвые не могут проболтаться?

— Нет, — сказала я. Я люблю дедушкины шутки, но сейчас шуткой ответить не могу. Это случится так скоро, и мне будет так его не хватать... — Мне хотелось рассказать тебе, потому что я знала — ты поймешь.

— А-а. — Дедушка поднял брови с кривой усмешкой. — Ну и как? Ты считаешь, я понял?

Теперь я слегка засмеялась.

— Не так хорошо, как я надеялась. Ты отреагировал так, как мои родители, если бы я им рассказала.

— Это естественно, — возразил дедушка. — Я хочу защитить тебя.

«Не всегда ты этого хотел», — думаю я, поднимая брови так же, как он. Именно дедушка, в конечном счете, отучил меня сидеть на бортике бассейна вместо того, чтобы плавать.

Однажды летом он пришел к нам туда и спросил:

— Что она делает?

— Она всегда тут сидит, — ответил Ксандер.

— Она не умеет плавать? — спросил дедушка, и я сердито посмотрела на него, потому что могла сама за себя ответить, и он знал это.

— Она умеет, — объяснил Ксандер, — но не любит.

— В частности, я не люблю прыгать в воду, — сообщила я дедушке.

— Понятно. А как насчет прыжков с вышки?

— Это я просто ненавижу.