— Я пишу.

Ну, конечно. Вот почему знаки кажутся знакомыми. Он пишет рукописным шрифтом, с наклоном. Как буквы на моем медальоне. Я видела раньше образцы такого шрифта, но не знаю, как его воспроизвести. Этого никто не знает. Мы можем только печатать. Мы могли бы попробовать изобразить буквы, но чем? Приспособлений для ручного письма давно не существует.

Но, наблюдая за Каем, я понимаю, что можно самим сделать такие приспособления.

— Как ты этому научился? — Я не решаюсь сесть около него: в любой момент кто-то может выйти из-за деревьев, и мне надо будет ввести его имя и датапод. Стою как можно ближе к Каю. Он морщится, и я понимаю, что стою как раз посередине фразы, которую он пишет. Делаю шаг назад.

Кай улыбается, но не отвечает. Продолжает писать.

В этом разница между нами. Я умею сортировать, то есть отбирать по определенным признакам. Он умеет творить. Он может писать слова, когда захочет: вдавливать палочкой в землю, чертить на песке, вырезать на коре деревьев.

— Никто не знает, что я это умею, — говорит Кай. — Теперь я знаю твою тайну, а ты — одну из моих.

— Только одну? — спрашиваю я, думая о стрелке, которая вращается в золотом футляре.

Кай снова улыбается.

Капли вчерашнего дождя висят на лепестках диких цветов. Я макаю палец в воду и пытаюсь пивать на гладкой зеленой поверхности широкого листа. Но это трудно и неудобно. Мои руки привыкли печатать и не умеют рисовать буквы. Много лет, со времени учебы в начальной школе я не держала в руках кисточки. Вода чистая, и я даже не вижу свои буквы, но все равно знаю, что они написаны неправильно.

Кай макает палец в другую каплю и выводит на Листе блестящее «С». Кривая у него получается ровной и грациозной.

— Будешь меня учить? — спрашиваю я.

— Не собирался этого делать.

— Мы многого не собирались делать из того, что потом сделали, — напоминаю я ему. Снизу слышатся внуки ломающихся под ногами веток. Кто-то идет к нам. Мне отчаянно хочется заставить его дать мне Обещание до того, как кто-нибудь появится здесь и момент будет упущен. — Мы не собирались учить наизусть стихи, или писать руками, или... — Я обрываю себя и повторяю вопрос: — Будешь учить меня?

Кай не отвечает.

Мы больше не одни.

Несколько человек вышли на вершину, и по стонам, которые доносятся снизу, можно понять, что инструктор с группой Лона тоже недалеко. Я должна занести в датапод имена пришедших и отхожу от Кая. Оглянувшись, вижу, что он сидит, сложив руки, и не отрывает взгляда от окрестных холмов.

Выяснилось, что Лон будет жить — его травма не опасна. После того как инструктор разобрался с мелодрамой вокруг ранения, оказалось, что Лон просто чуть вывихнул лодыжку. И все-таки инструктор предупредил нас, чтобы мы шли вниз медленно.

Мне хочется спускаться вместе с Каем, но он присоединяется к группе, которая помогает инструктору транспортировать Лона к подножию холма. Удивляюсь, зачем инструктору надо было тащить Лона на вершину после его травмы, но потом слышу, как он говорит Каю что-то о квоте и о том, что иначе за ним начнут следить. Слышать это странно, хотя я знаю, что инструкторы тоже должны отчитываться перед вышестоящими чиновниками.

Спускаюсь вдвоем с девочкой по имени Ливи, которая делает большие успехи в восхождении и полна энтузиазма. Она говорит и говорит, а я представляю себе руку Кая, рисующую плавную кривую буквы С, первой буквы моего имени, и мое сердце начинает биться сильнее[3].

Мы запаздываем и должны спешить, чтобы успеть на поезд: я — домой, а Кай — в Сити, на работу. Я оставляю намерение поговорить с ним сегодня, но вдруг слышу, как кто-то проскользнул за моей спиной и произнес одно слово так тихо, будто ветерок донес до меня его звучание.