|
– Крысу за пазуху! – без запинки отвечал Викентьев. – Что вы это! Я бабушке загадала… И оба старались задушить неистовый хохот, справившись с которым, Марфенька рассердилась на своего жениха «за дерзость» против бабушки. – Позвольте посоветовать вам, Вера Васильевна, – начал Тит Нилыч, отвечая на возражение Веры, – не пренебрегать здоровьем. Теперь август, вечера становятся сыры. Вы делаете продолжительные прогулки – это прекрасно, ничто так не поддерживает здоровья, как свежий воздух и моцион. Но при этом отнюдь не должно позволять себе выходить по вечерам с открытой головой, а равно и без ботинок на толстой подошве. Особенно дамам при нежной комплексии… Всего лучше при этом брать с собой косыночку теплую… Я видел, только что привезли модные, из легкого козьего пуха… Я уже приобрел три… вам, Татьяне Марковне и Марфе Васильевне… но без вашего позволения не смел представить… Бабушка с ласковой грустью кивнула ему головой, Вера старалась улыбнуться, а Марфенька без церемонии сказала: – Ах, какой вы добрый, Тит Никоныч! после ужина я поцелую вас: вы позволите? – Я не позволю, я ревнив! – сказал Викентьев. – Вас не спросят! – отвечала Марфенька. Тит Никоныч заливался застенчивым смехом. – К вашим услугам, Марфа Васильевна!.. сочту себя счастливым… – приговаривал он. – Какая отменная девица! – вполголоса добавил он, обращаясь к Райскому, – это распускающаяся, так сказать, роза на стебельке, до коей даже дыхание ветерка не смеет коснуться! И чмокнул умиленно губами. «Да, правда, роза в полном блеске! – подумал Райский со вздохом, – а та – как лилия, „до коей“ уже, кажется, касается не ветерок, а ураган». Он глядел на Веру. Она встала, поцеловала руку у бабушки, вместо поклона взглядом простилась с остальными и вышла. И другие встали из-за стола. Марфенька подбежала к Титу Никонычу и исполнила свое намерение. – Нельзя ли прислать косыночку завтра? – шептала она ему, – мы утром с Николаем Андреичем на Волгу уйдем… она понадобится… – С полным моим удовольствием!.. – говорил Тит Никоныч, шаркая, – сам завезу… Она еще поцеловала его в лоб и бросилась к бабушке. – Ничего, ничего, бабушка! – говорила она, заминая вопрос Татьяны Марковны о том, «что она там шепчет Титу Никонычу?». Но не замяла. Тит Никоныч не мог солгать Татьяне Марковне и, смягчая, извиняя всячески просьбу Марфеньки, передал бабушке. – Попрошайка! – упрекнула ее Татьяна Марковна, – иди спать – поздно! А вам, Николай Андреич, домой пора. С богом, покойной ночи! – Я вас завезу – по обыкновению: у меня дрожки, – сказал любезно Тит Никоныч. Едва Вера вышла, Райский ускользнул вслед за ней и тихо шел сзади. Она подошла к роще, постояла над обрывом, глядя в темную бездну леса, лежащую у ее ног, потом завернулась в мантилью и села на свою скамью. Райский издали дал знать о себе кашлем и подошел к ней. – Я посижу с тобой, Вера, – сказал он, – можно? Она молча отодвинулась, чтоб дать ему место. – Ты очень печальна, ты страдаешь! – Зубы болят… – отвечала она. – Нет, не зубы – ты вся болишь; скажи мне… что у тебя? Поделись горем со мной… – Зачем? я сумею снести одна. Ведь я не жалуюсь. Он вздохнул. – Ты любишь несчастливо – кого? – шепнул он. – Опять «кого»? Да вас, боже мой! – сказала она, с нетерпением повернувшись на скамье. – К чему этот злой смех и за что? Чем я заслужил его? Тем, что страстно люблю, глупо верю и рад умереть за тебя… – Какой смех! мне не до смеха! – почти с отчаянием сказала она, встала со скамьи и начала ходить взад и вперед по аллее. |
