|
Kогда и барыня спросит его, так он еле ответит, как будто ему было бог знает как тяжело жить на свете, будто гнет какой-нибудь лежал на душе, хотя ничего этого у него не было. Барыня назначила его дворецким за то только, что он смирен, пьет умеренно, то есть мерт-вецки не напивается, и не курит; притом он усерден к церкви. VIII Райский застал бабушку за детским завтраком. Бабушка так и всплеснула руками, так и прыгнула; чуть не попадали тарелки со стола. – Проказник ты, Борюшка! и не написал, нагрянул: ведь ты перепугал меня, как вошел. Она взяла его за голову, поглядела с минуту ему в лицо, хотела будто заплакать, но только сжала голову, видно, раздумала, быстро взглянула на портрет матери Райского и подавила вздох. – Ну, ну, ну… – хотела она сказать, спросить – и ничего не сказала, не спросила, а только засмеялась и проворно отерла глаза платком. – Маменькин сынок: весь, весь в нее! Посмотри, какая она кра-савица была. Посмотри, Василиса… Помнишь? Ведь похож! Кофе, чай, булки, завтрак, обед – все это опрокинулось на студента, еще стыдливого, роб-кого, нежного юношу, с аппетитом ранней молодости; и всему он сделал честь. А бабушка почти не сводила глаз с него. – Позови людей, старосте скажи, всем, всем: хозяин, мол, приехал, настоящий хозяин, ба-рин! Милости просим, батюшка! милости просим в родовое гнездо! – с шутливо-ироническим смирением говорила она, подделываясь под мужицкий лад. – Не оставьте нас своей милостью: Татьяна Марковна нас обижает, разоряет, заступитесь!.. Ха-ха-ха. – На тебе ключи, на вот счеты, изволь командовать, требуй отчета от старухи: куда все рас-транжирила, отчего избы развалились?.. Поди-ка, в городе все малиновские мужики под окош-ками побираются… Ха-ха-ха! А у дядюшки-опекуна там, в новом имении, я, чаю, мужики, в смазных сапогах ходят да в красных рубашках; избы в два этажа… Да что ж ты, хозяин, мол-чишь? Что не спрашиваешь отчета? Позавтракай, а потом я тебе все покажу. После завтрака бабущка взяла большой зонтик, надела ботинки с толстой подошвой, голо-ву прикрыла полотняным капором и пошла показывать Борису хозяйство. – Ну, хозяин, смотри же, замечай и, чуть что неисправно, не давай потачки бабушке. – Вот садик-то, что у окошек, я, видишь, недавно разбила, – говорила она, проходя чрез цветник и направляясь к двору.Верочка с Марфенькой тут у меня все на глазах играют, роются в песке. На няньку надеяться нельзя: я и вижу из окощка, что они делают. Вот подрастут, цветов не надо покупать: свои есть. Они вошли на двор. – Кирюшка, Еремка, Матрешка! Куда это все спрятались? – взывала бабушка, стоя посреди двора. – Жарко, что ли? Выдьте сюда кто-нибудь! Вышла Матрешка и доложила, что Кирюшка и Еремка посланы в село за мужиками. – Вот Матрешка: помнишь ли ты ее? – говорила бабущка. – А ты подойди, дура, что сто-ишь? Поцелуй ручку у барина: ведь это внучек. – Оробела, барыня, не смею! – сказала Матрена, подходя к барину. Он стыдливо обнял ее. – Это новый флигель, бабушка: его не было, – сказал Борис. – Заметил! Да, да, помнишь старый? Весь сгнил, щели в полу в ладонь, чернота, копоть, а теперь вот посмотри! Они вошли в новый флигель. Бабушка показала ему переделки в конюшнях, показала и лошадей, и особое отделение для птиц, и прачешную, даже хлевы. – Старой кухни тоже нет; вот новая, нарочно выстроила отдельно, чтоб в дому огня не раз-водить и чтоб людям не тесно было. Теперь у всякого и у всякой свой угол есть, хоть маленький, да особый. Вот здесь хлеб, провизия; вот тут погреб новый, подвалы тоже заново переделаны. – Ты что тут стоишь? – оборотилась она к Матрене, – поди скажи Егорке, чтоб он бежал в село и сказал старосте, что мы сами идем туда. В саду Татьяна Марковна отрекомендовалэ ему каждое дерево и куст, провела по аллеям, заглянула с ним в рощу с горы, и наконец они вышли в село. |
