— Бедная моя Лин! Не повезло вам! — Щедрая душа Тома тревожилась теперь только о ней, забыв про свое разочарование. Ему было горько, он был расстроен и все же нашел в себе силы постараться помочь ей. — Вам хочется сказать мне, кто этот человек или вам легче не говорить?

— Наверное, лучше не надо. Мне кажется, если я твердо решу не думать об этом и не говорить, даже вам, я скорее справлюсь с этим. Мне кажется, это здравый подход, правда?

Он грустно смотрел на нее:

— Боюсь, что это не так. У меня… о вас… Нет, не думаю, что это когда-нибудь поможет. Но вы можете попытаться.

— Думаю, что справлюсь. — Она улыбнулась ему и мягко положила свою руку на его. — Мы с вами теперь почти в одном положении, да?

— И у нас будет все по-прежнему? Мы останемся друзьями, я хочу сказать?

— Но будет ли это справедливо по отношению к вам, Том? — возразила она.

Но Том не принимал никаких возражений.

— Если мне хорошо, то вам не нужно возражать, — сказал он. И затем, перейдя к шутливому тону, добавил: — Кроме того, возможно, на нас двоих ляжет задача направить корабль Кэррона — Хорган в спокойную гавань. Не выбросите же вы меня за борт, пока мы не доведем этого дела до конца?

Лик засмеялась:

— Кажется, они пока благополучно идут под собственными парусами, если хотите знать.

Все хорошо. Том оказался тем добрым, великодушным другом, каким она его и считала. А дружба так помогает там, где любовь остается без утешения!

Было уже совсем темно, и начинали показываться звезды, когда она и Уорнер Бельмонт вышли из собора после окончания рождественского концерта.

Он обменялся с ней только несколькими словами, когда оставил ее у большой колонны подождать, пока приведет машину с места стоянки. Как ни странно, хотя она так остро ощущала его присутствие рядом с собой во время всего концерта, сейчас она почти и не заметила, что он ушел.

Слишком полна была душа волшебством музыки, которую она слушала и чувствовала, будто она рождается в ней самой. Замерли последние мощные аккорды большого органа, а она еще слышала их в мыслях и ощущала душой. Она медленно пробуждалась к повседневности окружающего мира, но когда увидела прихожан, толпой выходящих из дверей собора и расходящихся по лужайкам вокруг него, направляясь домой, то почувствовала какой-то комок в горле.

Вся сущность человеческого одиночества была в этом. Только сейчас, ненадолго, Лин еще была частью этой огромной толпы, объединенной общим чувством, — а теперь она уже почувствовала, какой тонкой и хрупкой была эта связь. Все эти люди — опять они были чужими, хотя совсем недавно, в соборе, они и она были одно. Лин представила себе, как все идут по своим последним делам, торопясь купить подарки по секрету от близких; как отцы и матери ухитряются переправить в тайне от детских глаз елки в детскую; как дети старательно завязывают коробочки с подарками для родителей неумелыми пальчиками; как во всех уголках города молодые люди собираются на веселые вечеринки в Сочельник, а над всем этим в небесах таится чудо приближающейся ночи.

Рождество почти для всех означает уют родного дома, кроме тех, у которых, как у нее, его нет. Комок в ее горле стал больше, когда она вспомнила другие Сочельники в те времена, когда они счастливо ощущались в атмосфере родного дома и семьи, в чувстве необходимости друг для друга и взаимной любви…

— Извините, что долго, — сказал Уорнер, открывая перед ней дверь автомобиля и усаживая ее впереди. — Надеюсь, вы не замерзли?

— Ничуть, спасибо.

— Все равно, похоже, что похолодает… Рождество! Как вам понравилась служба?

— Это что-то незабываемое! — пылко сказала она.