- Да, случай довольно подозрительный! Вы арестуйте их завтра обоих и самым вежливым образом препроводите сюда, я их лично допрошу.

   - Слушаю, г. начальник.

   На следующий день я допрашивал мастерового. Это был малый лет тридцати пяти с открытым приятным лицом, с голубовато-серыми глазами. Одет он был бедно, но чисто. Ногти и пальцы его мозолистых рук были вымазаны позолотой и краской. От него сильно пахло лаком.

   - Кто ты такой и чем занимаешься?

   - Я Александр Иванов Богданов, по ремеслу мы будем киот чики.

   - Судился?

   - Нет, этого не бывало, Господь миловал.

   - А какую это бумажку ты продавал чиновнику в чайной?

   - Ах, вот вы насчет чего?! Да, действительно продавал.

   - Она при тебе?

   - А где же ей быть? При мне - вот извольте получить, - и, вынув аккуратно сложенный лист, он протянул мне его.

   Я развернул сильно пожелтевший документ. Он оказался сохранной распиской Московской судной казны от 1811 года. Расписка была на несколько тысяч рублей и значилась на предъявителя.

   Я с любопытством рассматривал старинные александровские орлы, на ней напечатанные, внимательно вглядывался в подписи с невероятными выкрутасами, принадлежавшие давно умершим людям.

   - Откуда у тебя эта бумага?

   - Да попала она ко мне, г. начальник, можно сказать, совсем зря.

   - Ну, а все же расскажи - как?

   - Дело было так: заказал мне Иван Парамонович Пронин - это наш именитый купец в Сокольниках, поди, знаете его, большой киот для иконы Казанской Божьей Матери. "За ценою я не постою, - говорит, - а чтобы киот вышел отменный, из сухого дерева, ну, словом, - первый сорт". Я обещался и принялся за работу. Сухого, выдержанного дерева под рукой у меня не оказалось, и вот отправился я на Сухаревку, где часто и прежде подыскивал материал. Походил, поискал да и купил в лавчонке старую, поломанную божницу. Принес ее домой. Вынув из нее досочки, сколько было нужно для киота, я остальное поставил в угол. Понадобилось как-то супруге моей прикрыть котел с бельем, она возьми из угла одну из дощечек, оставшихся от божницы. А тут сынишка мой, вертевшийся на кухне, вдруг мне и говорит:

   "Тятя, смотри, из дощечки какая-то бумажка торчит".

   Я подошел, поглядел - действительно, от горячего пара на досочке отстала фанера, а под ней бумага. Вытащил я эту бумагу, развернул, поглядел, да только - что я в ней понимаю? Вижу, старинная, а что в ней прописано - в толк не возьму. Пошел это я после обеда к соседу посоветоваться, а он и говорит: "Документ старинный! Быть может, и найдешь любителя да за рубль целковый продашь. Ты вот что: сходи-ка, вон наискосок живет какой-то чиновник, говорят, служит по денежному делу, предложи, может, он и купит". Пошел я к чиновнику, показал бумагу.

   Он поглядел-поглядел да и сказал: "Что же? Бумага старинная, старину я люблю, рубля три я за нее дам, да, пожалуй, дам и пятерку. Хотите?" Эге, подумал я, коли так быстро пятерку дает - значит, вещь денег стоит. "Нет, - говорю, - разве можно за такой документ пять рублей взять? Вы давайте настоящую цену". А он мне: "Мы вот что сделаем. Я завтра у одного любителя старины порасспрошу. Если он скажет, что стоит, то я прибавлю. Приходите завтрашний день в чайную "Якорь", и мы сторгуемся". - "Ладно, - говорю, - приду!"

   Пошел я от чиновника опять к соседу, рассказал, как было дело, а сосед мне говорит: "Ну, если так, так меньше как за полсотни не отдавай". Пошел на следующий день в "Якорь", прошу полсотни, а чиновник все торгуется; однако догнал он цену до 25 рублей.