Лучше всего будет уличить и арестовать этого типа, а затем, припугнув хорошенько, выпустить, предупредив, что при малейшей попытке к новому шантажу он будет немедленно арестован и понесет уже тогда судебное наказание.

   Моя собеседница согласилась на эту программу, и мы расстались.

   Я отдал соответствующие распоряжения, и три агента дежурили в среду в Летнем саду: один у входа, двое - фланируя по аллеям на приличном расстоянии от обозначенной скамейки. В 12 ч. появилась дама, села на скамейку, подбросила под нее конверт и незаметно ногой нагребла на него сухих листьев, после чего исчезла.

   В час появился какой-то тип, прошелся несколько раз взад и вперед, внимательно оглядываясь, и, непринужденно сев на скамейку, закурил. Посматривая по сторонам, он пошарил тросточкой под ней и вскоре, уронив палку, нагнулся и вместе с нею поднял и конверт, каковой быстро сунул в карман пальто. Посидев еще минуты две, он встал и, играя тросточкой, направился к выходу.

   Здесь ему агент любезно предложил сесть с ним на извозчика, и тип был доставлен в полицию.

   В среду с утра я был занят срочным делом. Около двух часов мне доложили о привозе арестованного.

   - Хорошо, посадите его в камеру, мне сейчас некогда, я допрошу его позднее.

   Часа в четыре явилась за результатом дама.

   - Ну что? - спросила она с любопытством и тревогой. - Вам удалось его задержать?

   - Как же-с!

   - Кто же он такой?

   - Я все утро был занят, сударыня, а потому не успел его ни допросить, ни видеть. Но я сейчас его вызову и допрошу при вас.

   - Ах, нет. Я лучше уйду, а то как-то неловко.

   - Напротив, сударыня, останьтесь, так будет лучше.

   - Вы думаете?!

   - Конечно!

   - Ну что же, хорошо! - сказала она нерешительно.

   Я велел привести арестованного. Минут через десять в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, отлично одетый, бритый, красивой внешности. Но здесь произошло нечто совершенно для меня неожиданное. С его появлением раздался вдруг задушенный крик моей посетительницы:

   - Саша?!!

   И в этом слове мне послышалось и изумление, и отчаяние, и ужас, и горе. Арестованный яростно взглянул на нее и, передразнивая, также протянул к ней руки, состроил страстно умильную рожу и с тремолем в голосе, с пафосом простонал:

   - Офелия?! - после чего злобно отвернулся и плюнул.

   - Господи, Саша, да как это ты мог?! Зачем было хитрить? За что?

   - За что-о-о? И вы еще спрашиваете?! Да неужели же вы настолько глупы и нечутки? Неужели же вы воображали до сих пор, что ваши ласки мне нужны? Ведь посмотрите на себя хорошенько: вы поблекшая, старая женщина, почти старуха! Я с дрожью вспоминаю об этих отвратительных минутах, эти дряблые щеки, эта измятая кожа на шее! брр...! Да знаете ли вы, что в минуты ваших страстных ласк я плотно закрывал глаза, чтобы не видеть всего вашего убожества!

   Я несколько раз намекал вам о том, что крайне нуждаюсь в деньгах, что имею срочные долги и т. д. Вы же, не то по глупости, не то по скупости, пропускали это мимо ушей и в результате заставили меня прибегнуть к хитрости. Вы же, вы мне противны, понимаете ли, - противны, старая Мессалина!

   Несчастная женщина, закрыв лицо руками, безудержно рыдала.