Эгидий назвал собор долгожданным предвестником реформы. Сам он давно говорил о реформе, он был автором истории папства, и цель этой книги состояла в напоминании папам об их долге. Эгидий был истинным священником, и ему важно было продемонстрировать людям свой аскетический облик: говорят, для сохранения бледности лица он вдыхал чад сырой соломы. Впоследствии Лев X сделал его кардиналом. Прислушиваясь к голосам, звучавшим на Латеранском соборе 470 лет назад, трудно сказать, были ли слова Эгидия привычным красноречием знаменитого проповедника или искренним призывом переменить курс, «пока не поздно».

Несмотря на всю торжественность собрания, на церемонии и речи искренних ораторов, Пятый Латеранский собор не добился ни мира, ни реформы. Он признал множество ошибок и распорядился об их исправлении в булле от 1514 года. Речь шла, как обычно, о «нечестивом биче» симонии, о множестве бенефиций, сосредоточенных в одних руках, о назначении некомпетентных и неподходящих аббатов, епископов и викариев, о пренебрежении священным долгом, о непристойной жизни клириков и даже о практике ad commendam, к которой с этого времени следовало прибегать лишь в исключительных обстоятельствах. Кардиналам было приказано воздерживаться от роскоши, им запрещалось выступать вместе со сторонниками светских правителей, они не вправе были обогащать родственников за счет доходов церкви, им не позволялось обладать множеством бенефиций. Священники должны были вести скромный образ жизни, исполнять свой священный долг, по меньшей мере раз в год посещать титульную церковь и направлять в нее, по меньшей мере, одного священника, воспитывать достойных клириков и соблюдать другие предписанные каноном правила. Эти предписания отражают неблагополучие на всех уровнях церковной иерархии.

Последующие декреты, связанные больше не с реформой, а направленные на то, чтобы умолкли голоса критиков, показали, что речи проповедников начали доставлять неприятности церковным властям. С этих пор проповедникам запретили пророчествовать, предсказывать пришествие Антихриста или конец света. Они должны были придерживаться Евангелия и помалкивать о грехах епископов и других прелатов, о проступках власть предержащих и ни в коем случае не называть имен. Цензура в отношении печатных книг была еще одной мерой, призванной положить конец нападкам на клириков, исполняющих свой долг «ответственно и с достоинством».

Многие, если не все постановления Латеранского собора так и остались на бумаге. Серьезные усилия осуществить предписания собора на практике, возможно, и произвели бы впечатление, однако сделано ничего не было. Отсутствие подобного желания неудивительно, поскольку папа Лев X, при котором принимались эти постановления, был причастен ко всему, что они запрещали. Перемена курса должна была прийти либо по воле верхушки, либо под сильным давлением народных масс. Такого желания у пап периода Ренессанса не было, зато нарастало второе.

В сражении под Равенной был убит французский командир Гастон де Фуа, а его воинство, потеряв стимул, своей победой не воспользовалось. Умер д’Амбуаз, Людовик XII не решился поддержать собор в Пизе, названный папой раскольническим и недействительным. Когда в Италию вступило 20 тысяч швейцарцев, произошел поворот. Французы потерпели поражение в битве при Новаре, что под Миланом, были изгнаны из Генуи и, отступив к подножию Альп, «растаяли, словно роса на солнце». Папа вернул Равенну и Болонью в вассальную зависимость, Романья снова вошла в Папскую область; Пизанский собор, подобрав рясы, бежал через Альпы в Лион, где вскоре развалился: твердого основания у него никогда не было, а был безотчетный страх перед новым расколом, к тому же его подавлял высший статус и достоинство Латерана.

Неукротимый старый папа добился своих целей. Рим праздновал бегство французов — к небу взлетали фейерверки, на крепостных стенах замка Святого Ангела салютовали пушки; толпы кричали «Юлий! Юлий!», приветствуя папу как освободителя Италии и Святейшего престола.