|
Мы увидели, как он вывалился из дверей и посеменил короткими толстыми ножками к стоянке. Затем забрался на заднее сиденье черного «Сааба», и машина сразу же тронулась. Стараясь не маячить у них перед глазами, держась на безопасном расстоянии, мы поехали следом. Настроение у меня падало с каждой минутой. Проехав полгорода, до Кутузовского проспекта, они свернули во двор одного из престижных домов для правительственных чиновников. Чтобы не искушать лишний раз судьбу, мы въезжать не стали, а припарковались по другую сторону дома у тротуара рядом с другими легковушками. Босс, которого никто из них не знал в лицо, вышел, сходил во двор, вернулся и сказал, что «Сааб» стоит у третьего подъезда. Самого Колесникова в нем уже нет. Бандитов Клима и Ярого тоже не видно. Родион включил приемник и диктофон, мы устроились поудобнее, закурили, он трубку, я «Мальборо», и приготовились слушать. Колесников уже был в квартире, он вставил кассету в видеомагнитофон и теперь что-то наливал себе из бутылки, позванивая горлышком о край бокала — видимо, немного нервничал. Послышался звон дверного колокольчика, толстяк выпил, отрыгнул и пошел открывать. Судя по всему, квартира у него была огромная, потому что мы совсем перестали различать звуки. Через минуту они возобновились.
— Проходите, садитесь на диван, перед телевизором, — говорил Ван Ваныч. — Сейчас я вам кое-что интересное покажу. — Порнуху, что ль? — хихикнул Клим, чья рябая физиономия не понравилась мне еще в бане. — Заткнись, придурок! — рявкнул Толстяк. — Сначала вот это почитайте. Зашелестела бумага — он протянул им письмо, они умолкли — начали читать. Длилось это минуты три-четыре, затем Ярый озадаченно проговорил: — Что это за хреновина, Вань? — Да, Ваныч, че это за хренотень? — поддержал Клим. — Худой нас на понт, что ли, берет или как? Клим, ты помнишь Худого? — Кто ж его не помнит, — буркнул тот. — Но это не тот Худой. — Почему? — Того пришили в прошлом году на; зоне. — Точно, я и забыл совсем. А других я что-то не припомню, чтобы так круто замешивали. Ниче не пойму, бля буду. — Сейчас все поймете, — прорычал Колесников. — А когда поймете — объясните мне. Или я вас по миру пущу. Заработал видик, и мы опять перестали что-либо слышать. — А здорово я про Худого придумал, а? — радуясь, как ребенок, спросил босс. — Пусть теперь поломают свои тупые головы. Нет, Мария, они на нас ни за что не выйдут — по ложному следу пошли, урку-конкурента искать будут. — Вашими бы устами да мед пить, Родион Потапыч, — вздохнула я, вовсе не испытывавшая подобного оптимизма по этому поводу. — Мне так, например, почему-то страшно. Он серьезно посмотрел на меня, помолчал немного, потом спросил: — Думаешь, мне тоже пора начинать бояться? — В любом случае, радоваться пока преждевременно. Мне уже никакие деньги не нужны, лишь бы нас в покое оставили. — Что тебя так волнует? — Моя квартира. — То есть? — Я боюсь, что мы ее потеряем, босс, — я вдруг всхлипнула. — Нужно срочно продавать ее, пока они до нас не добрались. И потом, они и других девчонок вычислить могут и убить… — Вот что я тебе скажу, Мария, — босс повысил голос. — Деньги, которые мы у них просим, — для них копейки. Им проще заплатить, чем поднимать на ноги всех людей и перерывать всю Москву. Для этого нужно очень много времени, а его у них нет — пленки могут в любой момент попасть в прессу и погубить их навсегда. |
