— Думать, как сартан, верно? Я с этим справлюсь.

Эпло последовал инструкциям Альфреда. Осторожно положил ладони на стол. Невольно напрягся, ожидая удара, боли… чего, он и сам точно не знал. Но ничего не произошло. Он коснулся дерева — прохладного, гладкого и твердого.

— Предупреждаю вас, я не знаю, что произойдет, — проговорил Альфред, кладя дрожащие руки на стол.

Джонатан, стоящий напротив них, сделал то же.

Альфред начал петь руны. Мгновением позже, после некоторого колебания, герцог присоединился к нему — правда, говорил он неуклюже и неуверенно. Эпло сидел неподвижно и молчал. Пес свернулся калачиком на полу подле хозяина.

Вскоре все трое не слышали уже ничего, кроме пения Альфреда.

Потом они не слышали даже этого.

Лазар стоял у дверей, безмолвно следя за живыми. Он видел, как Альфред повалился вперед, как опустилась на стол голова Эпло, как Джонатан приник лицом к белому прохладному дереву столешницы. Глаза пса сонно моргнули и закрылись.

Тогда лазар возвысил голос и заговорил:

— Идите ко мне. Идите на мой зов. Не бойтесь охранных рун. Они для живых. Они не имеют власти над мертвыми. Придите ко мне. Придите в этот чертог. Они откроют вам двери, как когда-то уже сделали это, и впустят свою судьбу. Живые сотворили это с нами.

— …сотворили это с нами… — шепнуло эхо.

— Когда живых не станет, — медленно проговорил лазар, — мертвые будут свободны.

— …свободны…

Глава 38. ЧЕРТОГ ПРОКЛЯТЫХ, АБАРРАХ

…Чувство сожаления и глубочайшей печали наполнило душу Альфреда. И хотя эта печаль и была болезненным чувством, даже она, даже то, насколько несчастным он чувствовал себя сейчас, было лучше, много лучше, чем то скорбное бесчувствие, в котором он жил, пока не присоединился к этому братству. Тогда он был пустым сосудом, скорлупой без ядра. Мертвые — чудовищные порождения тех, кто начинал увлекаться некромантией, — были более живыми, чем он. Альфред глубоко вздохнул и поднял голову. Взглянув на сидевших за столом, он увидел, что те же чувства отражаются на лицах мужчин и женщин, сидящих за столом в священном чертоге.

В печали и сожалении не было горечи. Горечь — удел тех, кто сам навлек на себя, сойдя с пути истинного, и Альфред предвидел, что наступит время для его народа, когда горькое сострадание и раскаяние будут править его народом, ибо невозможно будет иначе остановить безумие.

Он снова вздохнул. Всего несколько мгновений назад он буквально излучал радость, покой бальзамом разлился по огненным волнам его сомнений и страхов. Но это состояние возвышенного душевного покоя не могло длиться долго. Он должен был вернуться в мир — к его сомнениям и бедам, к его печалям и сожалениям.

Чья-то рука крепко сжала его руку. Кожа на руке была гладкой, молодой, в отличие от кожи Альфреда, похожей на пожелтевший и покоробившийся от времени пергамент. Альфред ответил слабым пожатием руки.

— Надейся, брат мой, — тихо проговорил молодой человек. — Мы должны хранить надежду.

Альфред обернулся и посмотрел на сидящего подле него молодого человека. Он был красив, решителен, наделен силой, физической и духовной; он напоминал едва откованный стальной клинок. Сомнения не замутили его сияющую поверхность, клинок был остер как бритва. Альфреду молодой человек показался знакомым. Альфред даже знал имя его — или ему казалось, что знал, — но не мог припомнить.

— Я пытаюсь, — ответил Альфред, смаргивая внезапно набежавшие на глаза слезы.