— Язык смерти? Что ты имеешь в виду? Спускайся сюда! — Эпло протянул руку, ухватил Альфреда за полу одежды и подтянул сартана поближе.

— А теперь говори! — тихо приказал он.

— Я разбираюсь в этом немногим лучше вас, — беспомощно ответил сартан. — И я вовсе не уверен, что именно я имею в виду. Просто… ну, послушайте сами. Разве вы не замечаете разницы?

Эпло последовал совету, пытаясь избавиться от противоречивых чувств, раздиравших его. Теперь он понимал, что Альфред был прав — по крайней мере, отчасти. Язык сартанов непривычен для слуха патрина. Слова языка патринов — жесткие, короткие, приспособленные для того, чтобы выражать мысли наиболее кратко, быстро и точно. Потому патрины считают, что язык сартанов слишком многословен, изыскан, в нем слишком много взлетов ненужной фантазии, а к тому же он пытается объяснить то, что в объяснениях вовсе не нуждается.

Но эти жители пещер говорили словно бы на языке сартанов, вывернутом наизнанку. Если слова сартанов порхали многоцветными бабочками, слова этих людей, казалось, ползали по земле. Их язык не рождал образов радуги или потока солнечных лучей. Эпло виделся в нем мертвенный свет тления и распада. Он слышал в этих словах печаль более глубокую, чем даже мрачные бездны этого подземного мира. Эпло гордился тем, что никогда не испытывал «нежных» чувств, но эта печаль задевала его, проникала темной горькой водой в самые потаенные уголки души.

Он медленно разжал пальцы и отпустил Альфреда.

— Ты понимаешь, что происходит?

— Нет. По крайней мере, не до конца. Но мне думается, что со временем я привыкну к их языку.

— Я тоже. Привыкну, как можно привыкнуть к тому, чтобы быть повешенным. Что ты собираешься делать? — Эпло смотрел на Альфреда, сощурив глаза.

— Я? — Альфред выглядел удивленным. — Делать? Что вы имеете в виду?

— Ты собираешься выдать меня им? Сказать, что я — их древний враг? Впрочем, тебе и говорить ничего не придется. Они и сами вспомнят.

Альфред медлил с ответом. Несколько раз он открывал было рот, намереваясь что-то сказать, но передумывал. У Эпло сложилось впечатление, что сартан не столь хочет рассказать, что собирается делать, сколь обосновать свое решение.

— Возможно, вам это покажется странным, Эпло. Я не испытываю желания выдавать вас. Да, я слышал ваши угрозы, и, поверьте мне, я вовсе не считаю их пустыми словами. Я знаю, что будет со мной в Нексусе. Но сейчас мы — двое чужаков в чужом мире, в мире, который кажется мне все более и более странным по мере того, как мы исследуем его. — Альфред казался растерянным, почти смущенным. — Мне сложно это объяснить, но я чувствую какое-то… родство с вами, Эпло. Возможно, это из-за того, что произошло с нами во время путешествия через Врата Смерти. Я был там, где вы. И мне кажется — хотя, возможно, я и не прав, — что вы были там, где я. Я не слишком удачно объяснил, да?

— Родство! Да плевать я на это хотел! Запомни одно: я — твой пропуск обратно из этого мира. Я — единственный способ выбраться отсюда.

— Верно, — серьезно ответил Альфред. — Вы правы, Эпло. Но это значит, что, пока мы находимся в этом мире, наше выживание зависит друг от друга. Вы хотели бы, чтобы я дал вам клятву?

Эпло помотал головой, опасаясь, что тогда и Альфред сможет потребовать от него какой-либо клятвы.

— Спасай свою собственную шкуру; поскольку это означает, что тебе придется беречь и мою шкуру, мне этого достаточно.

Альфред нервно огляделся по сторонам:

— А теперь, когда мы договорились обо всем, не лучше ли нам вернуться на корабль?

— Этот народ — сартаны?

— Д-да…

— Разве ты не хочешь побольше узнать о них? Узнать, что они делают в этом мире?

— Полагаю, что… — Альфред явно колебался, но Эпло решил не обращать на это внимания.