|
Поэтому с понятным чувством и слушала сбивчивую болтовню Иоханана-бен-Барака, в котором отразилась лишь часть тех басен, что были придуманы о царице Савской и Соломоне. Ей известно и более глупостей, нежели те, что рассказал старик. Известно то, что дальнейшая иудейская устная традиция смешивала царицу Савскую с демоном Лилит, которой приписывали магию Чёрной Луны — эфемерного двойника земного спутника. Известна была и фантастическая демонология Каббалы. Но это уже было создано гораздо позднее, так что сведения, которые с таким учёным пафосом изрекал старик, не должны были прозвучать ещё при жизни Соломона, а вот ведь прозвучали! Сколько же времени прошло, если алмазные копи Соломона в таинственной и далёкой стране Офир стали тут реальностью?
Он правил сорок лет, всё время преумножая богатства Израиля — слава о нём и его мудрости простёрлась далеко. Но в последние годы множество языческих жён совратили его и склонили к языческому поклонению. После Соломона Израилево царство быстро потеряло ту силу и ту влиятельность, которую имело. Возможно, Маргарет застала время последнего всплеска активности царя, и теперь он стар, как стара его любовь — царица Савская. Потому что правила она тоже сорок лет в своей Сабее. И столицей её царства был не Китор-град, как было во сне, а именно Мариб, о котором упомянул Иоханан.
Ночная тьма быстро опускалась на Ецион-Гавер, заглушая все далёкие звуки большого города и его окрестностей. Успокаивалась суета в полях и садах, прекращалось движение по дорогам. Все спешили укрыться в домах, чтобы не стать добычей ночных нечистых духов, что летают безмолвными птицами и заглядывают в пустующие развалины в поисках беспечного странника. Закрываются накрепко окна и двери, вывешиваются амулеты, пишутся слова на косяках и ставнях, шепчутся слова: уйди, летающая в тёмных полях, уйди, стерегущая у дверей жилища, уйди та, что дышит над лицом младенца, уйди, бес соблазна для мужчин, оставшихся ночью в одиночестве, уйди, уйди, Лилит…
Ночной нетопырь полетел на поиски добычи, выпорхнули совы, затянул унылое стенание невидимый козодой. Сонные овцы, сбившиеся по тесным пещерным укрытиям, слабым отзвуком вторили ночи, тревожа собак и возбуждая голод в волке. Скимены пустыни, владыки гор — львы, рыкали в ночи, ища добычу и жаждая крови. Всё хотело жить и всё охотилось на человека — на его труды, его жилище, его ребёнка и его душу. Мир вовсе не прекрасен — он страшен и жесток. За каждый глоток воздуха, за каждый кусок хлеба, добытый потом и трудом, плати и благодари. За рождение ребёнка, за смерть его — плати и благодари. За долгие годы и скорую погибель — плати и благодари. Ты вечный должник, человек, ты всем обязан.
Длинная тень соскользнула со скал, одиноко возвышающихся над дорогой — свет луны заливал окрестности безмолвным серебряным сиянием, словно грезил отсутствием ночного ветра, близостью моря и спокойствием спящих полей. Низко летящая фигура бесшумно промелькнула над дорогой, свернула в сторону и устремилась к мирно спящим оливковым рощам, к семейству смоковниц, к апельсиновым деревьям. По дороге она спугнула ночного вора, который пробирался со своей корзинкой зарослями тамариска, трепеща от страха и молясь своим ночным богам. Тень скользнула над ним так быстро, что он не понял и лишь упал, чувствуя по стихшей песне козодоя что-то страшное и неизбежное. Нечто тёмное пролетело мимо и вцепилось в смоковницу и исчезло в её ветвях. Послышались лёгкие звуки, словно неведомое ночное существо обрывало лакомые молодые фиги, за которыми отправился в чужое владение ночной вор. Оно шастало там по ветвям, легко трясло их, словно не имело веса, обирало плоды и молча ело. — Уйдите, духи ночи, оставьте меня, исчадия преисподней. Принесу жертву Всевышнему, принесу жертву. — зажмурясь, лепетал чуть слышно бедный вор. Похоже, этот слабый звук, который угасал, едва отделяясь от трясущихся в ужасе губ, всё же был услышан. |
