Грейс склонила голову, заслышав колокольный звон, возвестивший о начале Великого Таинства и напугавший Нэнси Бартлетт. До нынешнего дня Грейс считала себя католичкой скорее с политической точки зрения, нежели с религиозной, чем-то вроде лишней галочки в списках переписи населения, указывающих на растущее влияние Садоводов, но сегодня она желала большего и сожалела, что не может получить причастие вместе с остальными верующими, хотя священник отправил общее отпущение грехов для своей паствы. Будучи по-прежнему верующей, Грейс состояла в разводе с мужем, а таинство епитимьи не распространялось на разведенных, так что сейчас она не смела надеяться на более тесные узы с церковью.

Настало время святого причастия, и Нэнси Бартлетт прошептала:

— Ступай со мной. Господь знает, что у тебя в душе.

Грейс улыбнулась и ответила тоже шепотом:

— Господь знает, что у меня в душе, стало быть, мне не обязательно идти.

— Нет, — настойчиво сказала Нэнси, — ты пойдешь со мной.

Взяв Грейс за руку, она повела ее по проходу между рядами скамей к ограде церковного престола. Приблизившись к алтарю, обе женщины преклонили колени, и Грейс с ужасом подумала: что же произойдет дальше? Прихожане Санта Анны и знать не знали, естественно, что Грейс разведена, отлучена от церкви, но ведь отец Фри, конечно же, знает об этом. Перенесет ли она позор, если священник просто пройдет мимо нее, или вообще изгонит ее из храма?

Едва Грейс успела задать себе этот вопрос, как отец Фри уже стоял над нею с облаткой в руке. Тепло улыбнувшись, он кивнул и предложил ей лостию. Грейс открыла рот, готовясь принять причастие, и священник положил облатку ей на язык, сопровождая сей жест благословением и словами «вкуси тела Христова, дщерь моя, аминь», произнесенными по-английски. Не почувствовав себя слишком уж очищенной духовно, Грейс, тем не менее, почувствовала благодарность к отцу Фри и решила серьезно побеседовать с ним при первой же возможности.

Вернувшись на свои места, женщины снова стали на колени и несколько секунд молчали, размышляя каждая о своем. Нэнси Бартлетт впервые за весь день прекратила дрожать и выглядела она если и не совсем уж умиротворенной, то хотя бы чуть-чуть успокоившейся. Потом Нэнси вздохнула и, перекрестившись, тронула Грейс за плечо.

— Поехали на похороны этих садоводческих ублюдков, — прошептала она.

Грейс кашлянула, сдерживая нервный смешок, и последовала за Нэнси Бартлетт к автомобильной стоянке, где они оставили потрепанную «Ладу», которой пользовались для поездок по городу. Им следовало поторопиться, чтобы успеть на вертолетный рейс к «ВириВаку», заливка территории которого бетоном уже началась.

Покрытая пятнами ржавчины «Лада» выглядела совершеннейшей развалюхой, но она ежедневно заводилась с пол-оборота ключа зажигания.

«Похожа на меня, — скептически подумала Грейс, — за исключением того, что в мой замок давненько никто не вставлял ключа».

Выехав со стоянки, Грейс повела старую машину в восточном направлении, в сторону Ягуарских Гор. День выдался необычайно жаркий, и Грейс была рада, что солнце светит им в спину.

— Как на кладбище, — заметила Нэнси. — Не помню, чтобы здесь когда-нибудь было так тихо.

Где-то вдалеке, в центре города, по-прежнему завывали сирены, но здесь, на Камино Эсперанца, действительно стояла непривычная тишина.