|
И я замирал от восторга: отец был так же прекрасен и величественен, как горы за его белоснежными крылами. Как жаль, что я никогда его не видел! – Драконы долго живут. Я дождусь Дарина, – говорила мама, и её антрацитовые глаза мечтательно устремлялись на земляной потолок, с бревен которого сыпалась на бронзовую чешую траурная пороша почвы. – Кабы нам еще беды не дождаться, – скорбно шептал дед, и мать судорожно прижимала меня к себе под крыло, как курица цыпленка, а я брыкался, считая, что уже достаточно взрослый, чтобы терпеть такие нежности. – Я дала ему срок в сто лет, – загадочно отвечала Гата. – Не утерпит Ррамон, – ронял Горыхрыч, отворачиваясь. И я не понимал тогда, почему в его тоне столько брезгливого холода, и откуда в голосе матери странная дрожь, рождавшая во мне мучительное чувство вины. У драконов абсолютный слух. Но этого мало, чтобы понимать мир. Сто лет со дня исчезновения отца истекали как раз этим летом. Наша летняя нора была пуста. Сначала я подумал, что ошибся люком: такой идеальный порядок царил во всех отнорках, даже в моем углу. Даже в дедовом, куда с моего рождения не проникала метла – с тех пор, как последний раз у него гостила бабка Йага. Полы выскоблены до блеска. Вещи куда-то подевались. Точнее, исчезли дедовы книги и рукописи, сундучок с маминым приданым, и кое-какая мелочь. Самое печальное: пропала бочка сушеного оленьего мяса. Я запаниковал: неужели Ррамон пленил деда с мамой, не дожидаясь моего отлёта? И тут же услышал тихий рокот. Потолочные брёвна чуть содрогнулись, обдав меня облаком чёрной пыли с запахом перегноя. До чего ж худо наше жилище! – покаянно заметил я, словно только что проснулся. Вернусь – заменю крышу. Давно пора было. И на что я надеялся? Что царскую дочку приведу в такую вот могилу, вырытую в сырой земле? – Пришёл, сынок? – крыло матери легонько потрепало меня по загривку. – Долго же ты, уже скоро закат. Проголодался? – Угу. Как таёжный дракон. – А что ж ты у царя не остался на пир в твою честь? Я заглянул в антрацитовые глаза. – В мою ли? Царь какого-то князя Зуверрона привечать будет. И мамины глаза вдруг гневно вспыхнули таким же алым светом, как у чужака. Она так зашипела, вздыбив чешую, что я попятился. – Зуверрон? Здесь? Зачем? – Он Ларику сватает за кого-то. Гата Нагична замерла, её глаза померкли, стали как камни из чёрного льда. – Так вот зачем принцесса понадобилась… Жребий героя! – она презрительно фыркнула, словно это я жеребьевку подстроил, своими лапами. – А ты что же, сын? – Она меня не любит. Так ты знаешь этого чужака, мам? – Нет, – отрезала она, впервые солгав так явно, глядя мне в лицо. Я растерялся. И обиделся. Странное у нас получалось прощание. Сверху в исполнении дедова баска донеслась лихая частушка. Дед заливался минут пять и ходил вокруг норы кругами – похоже, в пляс пустился. – Опять Ррамон сватов присылал, и дед нализался? – ужаснулся я. Мама усмехнулась. В люк шлепнулась давешняя папка из пёстрой ужовой кожи. Следом, кряхтя и охая, свалилось грузное тело Горыхрыча. – Здорово, мышки-норушки! Не ждали? – загремел пьяный рёв. А совершенно трезвый дедов глаз лихо нам подмигнул. Я всё ещё досадовал на него за карту, но рассердиться по-настоящему на будущего заложника не мог. Неизвестно, как гордый дедуля воспримет заточение. – Дед, ты меня наколол со своей допотопной картой! Он смутился, виновато заморгал: – Дык, я же как лучше хотел, Горушка. |
