|
Вот даже в сказках о дедовом двоюродном брате говорится, что Горыныч на лошади ездил. Это какая ж должна быть лошадь, если верить в мифы о гигантских драконах? Ну, никакой логики у людей. Никакой! Сплошное _мен_тальное вранье. Вот взять Димину историю. Мне показалось странным, что рабовладельцы так плохо охраняли своё имущество. И только сейчас я обратил должное внимание на Димины руки, и сразу засомневался, что парень когда-нибудь работал на стройке. Куда ему бетон месить или кирпичи таскать с такими нежными передними конечностями? А ногти он обломить мог уже в тайге. И свежая мозоль на левой ладони может быть как от лопаты, так и от весла. Кто же он таков на самом деле, этот Дмитрий Полозов? А какое мне до него дело? Съем, как только раздобуду молоко для вымачивания, и дело с концом. Хоть какая-то польза будет. Пока я предавался смутным подозрениям, студент тоже о чем-то усиленно думал, изучая карту. – Мне кажется, ваша похищенная драконша может быть ещё там, на стройке, – глубокомысленно провозгласил он. – Или в посёлке у Енисея. – Драконица, – поправил я. – А есть разница? – Есть. Неужели не чуешь? Ты же музыкант. Дима скромно промолчал, чем утвердил мои подозрения, что далеко не всё, рассказанное им о себе – правда. – Глупо обратно на стройку лететь, – пробормотал он себе под нос. – Оттуда дорога одна: к Енисею. Проще засаду устроить у причала. Я покажу, куда грузы для нас пригоняли. «Для нас»… Интересная оговорка. Или я у царя Гадунова заразился маниакальной подозрительностью? К вечеру мы добрались до Енисея и залегли на подступах к посёлку, окружавшему причал. И думать нечего устраивать налёт на глазах у людей. Потому мы устроились на ночлег верстах в десяти, у самого узкого места весьма условной дороги, сжатой с одной стороны глубоким кюветом, с другой – оврагом, по дну которого протекал ручей. От посёлка нас укрывал похожий на уснувшего гигантского ежа холм, поросший соснами и елями – редкими и чахлыми, по сравнению с тайгой, нетронутой топором. Ещё один холм пониже, но с более густой сосновой щетиной укрывал от нас часть дороги, непонятно зачем уходившей в лесные дебри. Мне думалось, что мы устроили засаду слишком далеко от посёлка, но Дима уверил, что по тайге вне дороги не ездят даже внедорожники. Я принял привычную форму ржавого трактора, свалившегося в кювет, и дремал, вздрагивая при каждом шуме мотора. Выдвинув выхлопную трубу как перископ, я перекинул на неё уцелевшие от поражения лютиками зрительные рецепторы, и вглядывался в проезжавшие машины. Но ни в одной из чудовищных конструкций не признал Ларики. Особенно меня потряс КАМАЗ, виденный мной раньше только на живых картинках телевизора. С такой махиной я не пожелал бы встретиться в бою. Когда с ночной темнотой приступ слепоты усилился, Дима сменил меня на посту, и тут же прильнул к перископу, снабженному, как он выразился, прибором ночного видения. – Живут же нелюди! – восхитился он, поворачивая рукояти. – Гор, не стыдно тебе все чудеса одному захапать? Поделись с братом по разуму, а? – У тебя неподходящие генные структуры. – Давай сделаем их подходящими! Ведь ты с собой что угодно можешь сделать. Одно дело – с собой. И далеко не что угодно. Тайну космических перелётов мы так и не постигли. А взять человеческие мобильники? Наши плазмоиды – вершина драконьей изобретательности – слишком неустойчивы и не дают обратной связи. Голубиная почта и то надёжнее. Обидно. Даже потомки обезьян нас обскакали по веткам эволюционного древа. – Мне слишком рано становиться наставником, – отмахнулся я от потенциального ученика, широко зевнув капотом. |
