— Селена, девочка! Пришел великий день!

Она резко повернулась. В дверях стояла толстая жена пекаря.

— Д-добро п-пожаловать, — выговорила Селена, захлопнула ящик с лекарствами и пошла навстречу гостье, — пожалуйста, вх-х…

Женщина вошла с раскаленного солнцем воздуха в прохладу дома и, прищурившись, осмотрелась.

— Где твоя мать?

— Выш-ш…

— Вышла?

Селена кивнула.

— В такой важный день? Куда же она пошла?

— З-за м-моей ц-цеп…

— За твоей цепочкой? Значит, она готова?

Селена опять кивнула, указала на стол и лучший стул в доме, на который женщина тут же уселась, взяв со стола горсть оливок.

— Г-где…

— Мой муж? Он не может прийти. Опять эти ночки.

Селена была разочарована. Ее не особенно волновал пекарь, но все-таки было бы одним гостем больше.

— Когда ушла твоя мать?

— Сег-годня ут-т…

— А, сегодня утром. Тогда должна уже скоро прийти. Уже полдень.

Селене вовсе не нужно было напоминать, который час. На празднике Эстер к полудню было уже так много гостей, что некоторые даже стояли на улице.

Возникла пауза, жена пекаря уплетала оливки и разглядывала угощения, стоявшие на столе. Волнение Селены усиливалось. Мысль о том, что может вообще никто больше не прийти, подавляла ее. Ну, по крайней мере, некоторые из тех, кого лечила Мера, все-таки придут. Девушек же своего возраста она не ждала.

Еще ребенком Селена была исключена из всех уличных игр, потому что другие дети считали ее медлительной и глупой. Потом девочки не хотели иметь с ней дела, потому что заикающаяся Селена была всегда одета намного беднее, чем другие дети в этом квартале. Ее мать, это всем было известно, все свои деньги тратила на лекарства, вместо того чтобы покупать девочке наряды. Девочки-подростки, собравшись в стайки, хихикали и смеялись над поношенной одеждой Селены и ее сандалиями из ситника, похожими на те, что носят самые бедные крестьяне. Когда она к ним приближалась, они замолкали, а когда она пыталась говорить, они смеялись украдкой. А к тому времени, когда они вышли из этого жестокого возраста и, наверное, созрели для того, чтобы проявлять к Селене дружеское сочувствие, пропасть между ними была уже слишком велика и перекинуть мостик стало уже невозможно. Она какая-то странная, шептались девочки между собой. Люди видели, как она рвала траву в лунном свете; она никогда не раскрывала рта; и, конечно, все видели, как Селена с закрытыми глазами вытянула руки над старым Кико, бывшим солдатом, у которого начался приступ падучей, и как приступ вдруг прекратился.

Так и случилось, что, прожив почти шестнадцать лет на этой маленькой перенаселенной улице, Селена была здесь всем чужой. И если уж они и не придут к ней на праздник, то не из неприязни или нелюбви, а потому, что это просто никому не пришло бы в голову.

Но ее мать все-таки пользовалась всеобщим уважением, поэтому несколько гостей все же пришло: молодой шатерщик и его жена с трехнедельным сыном, вдова, которой Мера регулярно лечила суставы, калека-сукновал, которому Мера когда-то лечила его больную ногу и который теперь сидел на рыночной площади, прося милостыню, и старый Кико, солдат-эпилептик. Жалкая компания, конечно, но Селена была рада и благодарна, что хоть кто-то пришел.

Она как раз обносила гостей блюдом с шафрановым пирогом, когда через открытую дверь в дом упала тень. Все обернулись посмотреть, кто еще пришел, и в одно мгновение стихли все разговоры.

Гости, и Селена вместе с ними, онемев, уставились на знатного господина, стоявшего на пороге.