— Но как это началось? Как именно? Что послужило точкой отсчета нашего романа?

— Шарлотта, я рассказал эту историю отцу. Он не спрашивал подобных деталей.

— Но женщины будут, — убеждает она и шевелит безымянным пальцем, на котором пока нет кольца, — после того, как я надену кольцо, все женщины будут ворковать над ним и спрашивать о подробностях того, как мы влюбились. Вероятно, уже за завтрашним ужином. Нам нужна легенда, — говорит она, решительно расхаживая по маленькой кухне. Потом в ее глазах загорается идея. — Я придумала! Как-то вечером, в четверг, в «Лаки Спот», за бокалом вина после закрытия, ты пошутил о том, что все думают, будто мы пара, и я сказала: «Может быть, нам следует ею стать». А потом наступила неловкая пауза в разговоре, — говорит она, и ее тон смягчается, как будто она вспоминает о той роковой ночи.

Я продолжаю, поддерживая историю о нашей истории любви понарошку:

— Только это не было неловко. Это было правильно, — говорю я, даря ей свою лучшую влюбленную улыбку, — и мы сознались в том, что у нас есть чувства друг к другу.

— И у нас был потрясающе волшебный поцелуй. Определенно.

— Не только потрясающе волшебный поцелуй. У нас был самый волшебный секс, о котором можно только мечтать, — об этом я должен был упомянуть.

Она краснеет, замолкает и допивает свой холодный чай. Я допиваю свой и кладу оба стакана в посудомоечную машину, аккуратно выравнивая их в верхнем ряду — так, как ей нравится.

— Тогда будет проще объяснить, почему ты сделал мне предложение прошлым вечером в баре — потому что именно там все началось. Ты сделал это после того, как все ушли. Опустился на одно колено и сказал, что к черту кольцо, что больше не можешь ждать и что я должна стать твоей.

— Отлично. Мне нравится. Легко запомнить.

Я закрываю посудомоечную машину и встречаю ее взгляд. В ее карих глазах нежность и сладость.

— Спенсер. Спасибо тебе.

Я смотрю на нее так, будто она сумасшедшая.

— За то, что положил стаканы в посудомоечную машину?

— Нет. Что согласился на все это, — она обводит взглядом всю территорию квартиры. — Я заставляла тебя отвечать на глупые вопросы и слушать мои истории. Но мне нужно было почувствовать, словно все это происходит на самом деле.

— Почувствовала? Ты осознаешь, что стоишь на пути превращения в миссис Холидей?

Она смеется.

— Это забавно. Но сочетание этих двух слов никто никогда не должен услышать, — говорит она, рассеяно проводя рукой вниз по моей, когда мы выходим из кухни. — Ты общепризнанный холостяк на всю жизнь.

Я киваю, подтверждая этот статус. Тотальный плейбой. Окончательно и бесповоротно, стопроцентный холостяк. Невозможно окольцевать свободную птицу.

— Это точно.

Она тянется к сумочке на столе в гостиной.

— Подожди. Есть еще один тест.

— Ты собираешься заставить меня прыгать через обруч? Блин. Ты непредсказуема.

Она фыркает.

— Не думаю, что выбор моих трусиков был сложной задачей. Но как бы то ни было, это тест для меня. Последнее испытание, чтобы убедиться, что я готова идти в магазин твоего отца, ведь это наше первое появление на публике — мистер Холидей и его невеста.

Я скрещиваю руки на груди, ожидая, что она будет делать дальше.

Она смотрит прямо мне в глаза, ее губки сжаты в прямую линию, выражение лица необычайно серьезно.

— Мне нужно, чтобы ты попытался выщекотать правду из меня.

Я скептически приподнимаю бровь.

— Серьезно?

— Абсолютно. Ты же знаешь, что это моя слабость, — говорит она, кивая, и начинает отступать к серой мягкой кушетке, опускаясь вниз в море синих, красных и фиолетовых подушек.