Павел: В каком холле?!

Инга: В холле гостиницы.

Он не стлал ничего писать — толку? Выругался сквозь зубы, натянул кофту от спортивного костюма и пошел встречать. Упрямство надо измерять в Ингах Дубининых!

А когда увидел ее в холле — джинсы, кожаная куртка и растрепанные темные волосы — едва удержал в себе желание подбежать и обнять. И на руках унести в номер, спрятать. Но не позволил себе взять даже за руку. Подошел и кивнул коротко.

— Пойдем.

Пока шли, Паша взял свои желания под контроль. Он не мальчик. У него сейчас очень непростой период в жизни. Подставлять Ингу под удар нельзя. И нужно ее оградить, даже если сама она ведет себя, как ребенок. Может, он недостаточно ясно ей все объяснил? Но погружать Ингу во всю глубину собственных проблем Павел не хотел. Да, гордость, наверное. Кому хочется признаваться в том, что с трудом отбивается от жены, с которой разводится. Не красит это.

Но все же, как только они оказались в номере, постарался как можно более точно донести до Инги мысль о том, что она не права, придя сюда. Помог ей снять куртку, предложил сесть в кресло, а сам говорил, говорил, говорил. Кажется, убедительно говорил. Сам себе Павел верил. А Инга молча смотрела на него, так и не сев в кресло. Слушала. Но больше — смотрела. Она впервые видела его в спортивных серых штанах и футболке.

— Я забочусь о твоем благополучии и спокойствии, ты понимаешь? — повторил, раз, наверное, в десятый. И тут Инга ответила.

— Понимаю, но я уже все равно здесь. Ты же меня не выгонишь?

И в этих нескольких словах, в голосе, во взгляде, в положении засунутых в карман джинсов рук засквозило такое отчаяние… что Паша забыл на хрен про все свое благоразумие. И вот он уже прижимает ее к себе, утыкается лицом в мягкие волосы, гладит ладонями тонкую спину и чувствует, как ему в грудь упираются ее небольшие упругие груди.

Да будь оно проклято все… Как же он соскучиться успел…

— Как я могу тебя выгнать, Инга…

Она поднимает к нему лицо.

— Тогда расскажи.

— Что? — неужели всего, что он рассказал, недостаточно?

— Расскажи, почему ты уехал тогда до конца смены.

Он смотрел на нее растерянно. А Инга прошла и села в кресло. То самое, в котором он… Так, нет, об этом сейчас не думать!

— Это так важно именно сейчас? Это же было черт знает как давно.

— Да. Очень.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга — он, стоя на ковре посреди комнаты, она в белом велюровом кресле. Да, определенно упрямство надо измерять в Ингах Дубининых.

— Хорошо, — Павел прошел к бару, достал бутылку виски и пару бокалов, налил в них примерно по трети и протянул один Инге.

— Это чай? — она покачала темно-коричневую жидкость.

— Почти.

Инга понюхала содержимое стакана, поморщилась.

— Могу заказать тебе настоящий чай, — предложил Павел.

Инга покачала головой.

— Не хочу, чтобы кто-то сюда приходил. А я за рулем… — покрутила бокал задумчиво. А потом одним духом ополовинила его. Поморщилась, подышала часто носом. — Все, теперь не за рулем. Рассказывай.

Свою порцию анестезии Павел выпил полностью. И вернулся мыслями в прошлое. Которое так старательно старался не вспоминать.

***

Внешностью Павел пошел в мать, а характером — в отца. Отец, слесарь-киповец с золотыми руками был на прекрасном счету на заводе, ценим руководством и не обижен материальными благами. Но, помимо технического образования и золотых рук, у Валерия Мороза имелась еще и хозяйственная сметка.