Кэт резко выпрямилась, натягивая одеяло на грудь.

— Я ничего подобного не делала. Такое поведение считается исключительной прерогативой для вас, мужчин.

— Я никогда не позволял себе такого равнодушия. — Мартин засунул подушку себе под голову. — Даже когда я платил...

Мартин осекся, но не вовремя.

— Вы платили за женщину? — Кэт с глупой улыбкой посмотрела на него. — Никогда бы и представить себе не смогла порывистого, лихого и чувственного, полного сил Ле Лупа, который платит женщине.

— Я был тогда очень молод, — отрывисто проговорил Мартин. — Так я распрощался с бременем своей невинности. Мне было только одиннадцать.

— Одиннадцать!

— Или двенадцать, возможно.

Кэт скептически посмотрела на него, и он уступил.

— Ладно. Наверное, все произошло, когда мне было ближе к тринадцати и я поддался чарам Дафны Ла Буш, одной из искуснейших проституток, когда-либо выходивших на улицы Парижа.

— Дафна — рот? Почему они прозвали ее так? О! — Огонек догадки мелькнул в глазах Кэт.

Гнев немного поутих, и Мартин, сам того не желая, усмехнулся ей в ответ.

— По вашему волчьему взгляду я полагаю, прозвище досталось этой распутнице не из пристрастия к передаче сплетен.

— Нет, Дафна отличалась невероятной молчаливостью, особенно когда она... уф-ф... — Мартин хрюкнул, когда Кэт резко ткнула его в ребра.

— Я догадлива, поэтому обойдемся без вашего старания нарисовать мне живые и яркие картины.

Мартин умолк, пряча улыбку. По крайней мере, его неблагопристойные воспоминания произвели должное действие, заставив Кэт вернуться на его половину кровати. Он приобнял ее.

— Мне приходилось очищать множество всяких разных карманов, чтобы позволить себе воспользоваться услугами Дафны. Может, она и не была красавицей-куртизанкой, но она не отдавалась задешево.

— И она стоила ваших стараний?

— Oui. Она была очень хороша. Она провела столь головокружительное знакомство с обрядами Венеры, что всецело покорила меня. На следующий день я нагрянул в бордель с увядшим букетиком цветов и стал клясться сделать ее своей госпожой и спасти от ее трагической участи, даже если ради этого мне придется украсть кошелек у самого короля.

— И как мадемуазель Ла Буш отвечала на это великодушное предложение?

— Когда она прекратила смеяться надо мной, она надрала мне уши, вышвырнула меня вон и стала готовиться развлекать своего следующего клиента.

Кэт расхохоталась, но ее голос был не без симпатии, когда она погладила его грудь.

— Бедный укрощенный волчонок, — сочувственно проговорила она, погладив его. — Но каким же замечательным парнишкой вы, видимо, были тогда.

— Замечательным? — Мартин фыркнул.

— Да, меня поражает, как вам удалось сохранить такую жажду жизни, такое романтичное представление о мире, если подумать, как складывалась ваша судьба. Брошенный матерью, без семьи, без дома, и надеяться можно только на себя самого. Ведь должны же были и у вас случаться моменты, когда вам бывало холодно, голодно и вы погружались в отчаяние.

— Наверное, да. — Мартин пожал плечами. Ему всегда удавалось преодолевать мрачные стороны своей жизни. Он обнял Кэт обеими руками и поцеловал ее в макушку.

— Порой единственная возможность не замечать грязь под ногами — это научиться витать в облаках. Да и не был я настолько одинок. Жила тогда одна старушенция, цветочница, которая была добра ко мне. Она была чем-то вроде святой покровительницы для всех нас, уличных пострелов, хотя особой святостью никогда и не отличалась. Тетушка Полин ругалась и пила, как любой из ломовых извозчиков, провозивших фургоны через Париж, а то и похлеще их.

— Тетушка Полин?

— Так ее все называли.