— Эти белоногие мыши никому не причиняют вреда, — говорил он. — Чего ради вы их стреляете? Приберегите пулю для крысы.

Рой тоже ничего не имел против мышей, но утверждал, что они крадут у него носки, утаскивают в нору и делают из них гнезда. Это было оправданием, да к тому же Рой едва ли сознавал, что он убивает. Самсон уже вообще не сознавал, что делает. Мэррею было решительно все равно, что он делает, все равно, что попадалось ему на мушку: птица, зверь или человек. У него была старая винтовка военного образца, неуклюжий приклад которой он обстругал под охотничье ружье. Это сильно отяжелило ее дульную часть, кроме того, при каждом выстреле в глаза ему попадал дым, но била она достаточно метко по его основной дичи — лосю; стреляя в лося, он редко давал промах.

— Смотрите-ка, — сказал Рой во время очередной передышки.

Небольшая пегая ласка, выскочив из угла, погналась за мышью и исчезла вслед за нею. Она промелькнула так быстро, что они ее едва заметили.

— Она у меня ручная, — сказал Рой. — Мышей ловит.

— Вот это мишень, — добавил Мэррей. — Подвижная мишень, что надо.

Все согласились. При виде ласки, мелькавшей сквозь поленницу в погоне за мышами, казалось, что их не меньше десятка. Ласка шныряла в самое маленькое отверстие и вылетала из него с непостижимой, невероятной быстротой.

— А ну-ка, прибавим свету, — сказал Мэррей и подтянул блок керосиновой лампы так, что она ярко осветила застрехи, куда скрылась ласка.

— Ставлю десять долларов, что никто не попадет в эту ласку, — сказал он.

Рой был того же мнения. Да он и не хотел бы попасть в ласку. Она появилась в хижине летом, когда ей было отроду несколько месяцев — еще в коричневой шкурке. Теперь она уже одевалась в свою белую зимнюю шубку и достигла почти полного роста. Рой не хотел, чтобы ее подстрелили, но ему хотелось попытать счастья в этой почти безнадежной игре.

Они сидели и ждали, и каждый изготовил ружье.

Самсон свистел и пищал, стараясь вызвать ласку из ее убежища.

Скотти настороженно молчал.

Рой колебался, все же наслаждаясь этим соревнованием.

Мэррей ждал, ровно ни о чем не думая.

Внезапный рывок ласки мгновенно вызвал выстрел. Произошло это так быстро, что все изумились, а еще более изумились они, увидев, что ласка, разорванная пулей почти пополам, свалилась в умывальный таз.

Все посмотрели на Скотти.

— Не люблю ласок, — изрек идеалист Скотти. — Всегда за кем-нибудь охотится — кровопийца. Убивает ради того, чтобы убить.

— Вот это был выстрел! — искренне восхитился Самсон удаче товарища.

Роя это почти протрезвило, а Мэррей громко захохотал.

— Не сердись, Рой, — сказал Скотти, чувствуя, что Рой недоволен. — Держи! — он снова полез в мешок и вытащил еще одну бутылку водки. — Может, эта еще вкуснее!

Рой выпил, выпил и Скотти. При этом они позабыли об остальных, потому что между Скотти и Роем был давний спор, недоступный пониманию Мэррея и Самсона. Спор был настолько серьезен и глубок, что ни одному из них не надо было сейчас говорить. Они знали мысли друг друга и без этого. Выстрел, убивший ласку, был только очередным выражением их спора, и, хотя оба были пьяны, спор они вели и сейчас.

Рой был материалист, объективный наблюдатель жизни лесов. Собственный опыт научил его, что все привычки и навыки лесных зверей (свирепые или кроткие) — это часть естественного процесса, процесса эволюции и борьбы за существование, что каждый зверь вынужден убивать, чтобы выжить, хотя бы в дальнейшем ему самому предстояло стать жертвой более сильного хищника. Для Роя это был естественный процесс, то, что надо было признать как существующее, будь оно жестоко или милосердно, трагично или смешно.