— Почему вы решили вдруг открыться, а не бежать, сбросив узы плоти?

— Ты подошел слишком близко к разгадке. Бежать мне некуда. Зачем тянуть время? Спрашивай.

— С ума сойти, — едва слышно сказал барон де Фременкур. — Во что вы меня втянули, преподобный?

— Скоро узнаете, ваша милость. Очень скоро. Буквально сейчас.

* * *

Вечер в «Трех утках» не задался — гостей необычно мало, из благородных вовсе никого: после нарушения перемирия с англичанами большинство способных носить оружие дворян отправились в крепости на рубежах Артуа, бдеть.

Зашли полдюжины цеховых подмастерьев из тех, что помоложе, несколько соседей-обывателей, обменяться немудрящими мещанскими сплетнями.

Явился мрачный как туча ганзейский купец, судя по одежде немец откуда-то с севера Империи, Любек или Штральзунд — застрял в Аррасе из-за преотвратной погоды и чиновничьей лености: служба прево не спешила выправить подорожные.

Двое нищенствующих монахов скромно попросили пива, ржаного хлеба и рыбы.

Один из святых братьев непрерывно кашлял.

Добряк Гозлен накормил-напоил всех, не забывая собирать умеренную плату даже с благочестивых францисканцев, ходивших по окрестностям в поисках подаяния — тут, извольте видеть, таверна, никакой благотворительности. На приходской храм я и так жертвую еженедельно, да еще десятина…

Гозлен приметил, как из угла рта задыхавшегося от кашля монаха вытекла тоненькая струйка крови. Еще не хватало — чахотка!

И ведь не выгонишь, нехорошо инока на улицу выставлять только потому, что болеет! Не по-христиански. Впрочем, как знал владелец «Трех уток», чахотка, равно и проказа, прилипает долго.

Таверна опустела с темнотой. Гозлен подождал до времени, когда на кафедрале начали отбивать час повечерия, отпустил прислугу и запер двери, оставшись наедине со своей сожительницей, девицей Клоди Максанс — Мать-Церковь, конечно, жизнь во блуде и грехе не благословляет, но это временно: свадьба назначена сразу после будущей Пасхи.

Поднялись наверх, в хозяйские покои.

Разоблачились, легли в постель.

Последний раз в своей жизни занялись любовью.

Гозлен из Эрмавиля и девица Клоди умерли во сне, перешедшем в септическую кому, пять часов спустя.

Давешний францисканец был болен вовсе не чахоткой.

* * *

Монах пережил Гозлена немногим более чем на кварту, скончавшись глубоко ночью в дормитории обители, где уцелевшие обнаружили на рассвете семьдесят шесть трупов с почерневшими лицами и пятнами от кровоизлияний на коже.

* * *

Аррасский прево Саварик Летгард после дня разъездов по делам королевской службы почувствовал, как в паху начало что-то мешать — неужто возвращается лишай, от которого избавили ртутные мази мэтра Ознара?

Прево оставил лошадь в конюшне, прошел в дом. Кликнул слугу — помочь раздеться. Справа на бедре набухала шишка, небольшая опухоль размером с желудь. И еще одна под челюстью, ближе к уху. Третья под мышкой. Начинало познабливать.

Летгард почти не прислушивался к разговорам о чуме, признаков заразы не знал, а потому не особо беспокоился: такое случается когда продрогнешь на ветру. Приказал принести с кухни горячего вина и ушел в опочивальню, отлежаться.

Смерть настигла прево через два дня — с кровати он не вставал, тяжко и безысходно страдая. Захворавшая поутру супруга послала было человека в аптеку, за Раулем, но дверь не открыли. Дом старухи Верене выглядел покинутым.

Из семьи Саварика Летгарда не выжил никто, включая пять человек прислуги.

* * *

Ночная стража обходившая Аррас — трое сержантов короля под командой министериала, — обнаружила на улицах больше десятка бездыханных тел.