Язык Агафьи обогатился во много раз. Она легко понимает суть новых слов и понятий. Например, просьбу о батарейках для фонаря она излагает так: «Привези батарейки. Эти исстарились, недействительные». Или вот в разговоре о курах она сказала: «Инкубаторские. Матери-то не знали». «А что такое инкубатор?» Вот дословный ответ: «Яйца в гнезде парит наседка, а в инкубаторе лампочка греет».

Агафья почти так же, как я, скорописью, заполняет бумагу «печатными» (петровского времени) буквами. Я попросил ее попробовать что-нибудь нарисовать. Получилось! Чуть кокетничая, сказала: «Баловство это. Но какая-то благость в ём есть». Точностью этой фразы, помню, восхитились художники, прочитавшие мой «отчет» из тайги.

Житье в избушке по-прежнему вдали от «мира»… Когда умер Карп Осипович, мы посчитали: лучшее место Агафье — у родственников (они объявились после публикации в «Комсомолке»). Повезли осмотреться. Через неделю Агафья запросилась, заныла: домой! Уговаривали всей деревней. «Нет, домой!» Это яркий пример того, что все живое является продуктом среды, его сформировавшей. Для Агафьи нет места лучшего, чем шумящая ее речка, огород на склоне горы, кедровники, тропинки в тайгу. Тут она родилась, тут хочет и умереть.

Есть ли какие-нибудь перемены в еде? Есть. При первой встрече с людьми Лыковы взяли лишь соль. Сейчас Агафья ест молоко, яйца, возьмет в подарок мед, яблоки, апельсины, возьмет нечищеную рыбу, знает теперь, что такое арбуз, а дыни сама выращивает. Из первой поездки сюда привез я хлеб. Была эта выпечка из сушеного молотого картофеля черна, как ботинок, — никто в редакции даже не догадался, что это хлеб. А в этот раз Агафья подарила мне каравай своей выпечки. Не могу поручиться, что в Москве есть сейчас хлеб более вкусный, чем этот.

Непримиримыми были Лыковы к фотографии: «Не можно!» Теперь Агафья отчасти притерпелась к тому, что все прилетающие сюда обвешаны «машинками», и отчасти прислушалась к тому, что я говорил: «Агафья, тебе помогают потому, что читают о жизни твоей в газете».

Понимает ли это дитя тайги, что стала известной? Вполне. Даже старик четырнадцать лет назад мне сказал: «Василий Михайлович, о нас, слышал, и в Америке знают». (Что такое Америка, сам старик вряд ли знал.) Агафья говорить на эту тему не любит, но место свое в нынешней жизни она сознает. И это в характере проявляется. Раньше надо было выпытывать: что привезти? Сейчас она без стесненья диктует: это и это. Приходится ей иногда объяснять: это можно, а это — нет.

Один из существенных моментов статуса секты староверов-«бегунов»: «С миром жить нельзя, от мира надо бегать и таиться». Этим в основном объясняются робинзонада семьи и нынешний выбор Агафьи места для жизни. «Бегуны» со времен Петра I не признавали ни царя, ни власть, ни службу в армии, ни документы, ни деньги. Этот взгляд на «правила жизни» у Агафьи сохранился, но не во всем. Паспорт она не взяла, хотя вручать его прилетал из Абакана высокий начальник, а вот с деньгами так же, как с фотографией, послабление вышло. Двадцать лет назад, при первой встрече, я показал Лыковым денежные бумажки. Отец и дочь шарахнулись, будто на стол положили змею.