|
Раздетый лес стал проницаем для звуков — слышно, как где-то в деревне колют дрова и лает собака. В голых ветках обнаружились летние тайны птиц — темнеют гнёзда большие и малые. Сорочий дом висит над самой тропкой, где ходят люди, и никто не заметил его в листве. Высоко на берёзе мокнет гнездо воронов. Я наблюдаю его лет восемь. Добротная постройка на высоте недоступной. Весной гнездо опят оживёт — дружная пара птиц постоянно держится в этом районе. В предзимье острожные вороны почему-то смелеют — летают так низко над лесом, что слышен скрип маховых перьев.
И лоси в это время ходят свободней — видишь следы на опушке, в болотистых ивняках, примыкающих прямо к шоссе. И нет в лесу поваленной ветром или подсечённой человеком осины, на которую лоси бы не наткнулись в своих хожденьях. Найдут непременно и обглодают до белизны. В компании с лосем кору осины грызёт и зайчишка — очищает ветки потоньше. На мягких намокших листьях следы косого не остаются. Лосиный же след глубок, громаден и полон холодной лесной воды — напиться можно из следа. Звуки… Их очень немного. С криком тревоги взлетела с куста калины стайка дроздов и стихла в березняках, ожидая, когда пройдёт человек и можно будет опять кормиться. Белка, искавшая что-то в опавших листьях, с испуганным верещанием кинулась вверх по берёзе и уронила оттуда чуть тронутый зубом орешек. Изредка слышишь перекличку синиц. На фоне серого неба их не сразу и разглядишь.
Пушистые шарики с длинными, как у сороки, хвостами оживлённо снуют по веткам, окликают друг друга, чтобы не потеряться в пасмурном дне. А вот ещё один звук, характерный для этой предзимней погоды, — меланхоличные тихие посвисты. Снегири… Красногрудые птицы сидят на покрытых каплями влаги ветках ольхи, необычным для леса цветом напоминают: не все краски природа порастеряла. Следом за прилетевшими с Севера снегирями придут и снега. Знакомый лесник на кордоне подшивает старые валенки. Жена его к празднику щиплет гуся — белая горка перьев лежит на крыльце. Мальчишка-внук лезвием бритвы очиняет перо и, обмакнув в чернила, пишет на белом листе: «Скоро зима». «Да, теперь уже скоро, — соглашается дед. — Придёт, положит на дворе белый пачпорт — вот, мол, и я. Принимайте!» День, не успев наполниться светом, тихо уходит за лес. Нет ещё четырёх, а уже надо прикидывать, чтобы не в самую темень идти опушкой к дороге. Собака лесника, обычно далеко провожавшая гостя, на этот раз ленится — виновато вильнула хвостом и юркнула в конуру. «Это к снегу или к дождю», — философствует хозяин, засовывая в рюкзак тебе на дорогу холодные, вынутые из листьев на чердаке яблоки. На скамейке у избы продолжаем ночной разговор о зайцах. «Почему в конце осени они белеют?» — «Потому что белому зайцу легче зимой спасаться от врагов». — «Это понятно. Но почему зайцы иногда до зимы белеют? Я много раз видел: заяц уже белый, а зимы все нет. Заяц прячется от воронов, от лисы, от человека, наконец». Мне занятно «просвещать» милого лесника. Рассказываю о прочитанном в книгах явлении. «Зайцы белеют в одно время осени. Дни становятся короче. Недостаток света заставляет «одёжку» белеть. А зима опоздала — вот и прячется заяц…» — «Да, — говорит мой собеседник. — Наука все постигает…» — А вот заяц! Прямо к нашему разговору поспел… Оказалось, заяц повадился навещать огород, где росла капуста. Он, как обычно, явился под вечер, а лакомство исчезло. Хозяйка лесника готовила бочку квасить капусту. — Нюра! — позвал лесник. — Заяц прибегал… К нашему разговору присоединяются Нюра и её младший брат, приехавший в гости из Кирова. |
