Клавдия даже забыла, что у нее до сих пор кружится голова, нестерпимо болит горло. Ей стало так душно, словно эту жаркую камеру еще и стали топить.

Вот о чем она должна молить ноосферу.

Клавдия постучала в дверь.

Открылся глазок.

— Будьте добры, — хриплым голосом попросила она, — пригласите Котлярова.

Контролер поморгал, закрыл глазок, потом снова открыл:

— Он уже уехал.

— А когда вернется?

— Завтра.

— Можно позвонить ему? Просто попросить, чтобы приехал.

— Это будет стоить отдельно, — ухмыльнулся контролер.

— Да-да, конечно.

— Попробую.

Клавдия снова легла, но уже ни о чем другом думать не могла. Она забыла про Красильникову, про Малютова, даже про Ирину, она представляла себе ужасные картины. Она до боли сжимала зубы, слезы уже катились не от поврежденного нерва, а от бессилия.

«Бегите, родные мои, все бегите куда глаза глядят! — умоляла она. — Я вас очень прошу — бегите!»

ГЛАВА 12

Инна все-таки приходила к подруге, когда там были Ирина и Вадим.

Ни о каких условных знаках они не договаривались, разумеется. Из банка, где она получила зарплату и даже отпускные — вот ведь гуманный начальник оказался, — Инна заехала к сыну, оставила продукты и позвонила Нинели.

Та тоже только что уволилась из банка, но совсем по другим причинам. Нинель собиралась замуж. И муж настоял, чтобы бросила свое секретарство, ему нужна была домохозяйка.

Инна вовсе не завидовала подруге. Никогда не считала себя домоседкой. Но делала вид, что очень рада за Нинель.

Последние дни у Инны были сумасшедшими. Она собиралась уехать из страны. Нашла телефоны всех своих старых подруг, которым уже давно светило израильское, американское или канадское солнышко, и стала обзванивать.

Из квартиры звонить не могла. Хозяйка, которая сдала ей комнату в Домодедове, поставила условие — никаких междугородних переговоров.

Поэтому приходилось тащиться на почту, оглядываясь по сторонам, словно она что-то украла.

Вообще каждый выход из квартиры был для Инны настоящим испытанием. Она все ждала, что подлетит машина, ее схватят или навалятся в темном подъезде. Если шел человек навстречу и смотрел на нее, она перебегала на другую сторону улицы, пряталась в подворотне, сдерживая бешено колотящееся сердце.

Но еще тяжелее было сидеть дома. От каждого шороха вздрагивала. У сына снова начались эпилептические припадки. И частые, и ужасные.

Инна мечтала об одном: убраться отсюда поскорее. Только напоследок она пошлет Клавдии Васильевне посылку. Все пленки, которые были сняты скрытыми камерами. Там и Малютов во всей красе. Пусть Дежкина ему хоть нервы потреплет.

О том, что Клавдии Васильевне удастся посадить негодяя, Инна даже не мечтала. Она знала — выкрутится, сделает еще пару трупов и выйдет сухим из воды.

Просто она панически боялась этого человека. До дрожи, до слез.

Она вспоминала — не специально, нет, просто эти воспоминания сами непрошенно лезли в голову, — как он приходил по ночам, как устраивал оргии, как пил, а потом блевал прямо на кровать, а если девушки не успевали отскочить, он обдавал их зловонной жижей.

К Инне он испытывал нечто вроде уважения. Странно, впрочем, это уважение выражалось. Ему именно ее особенно хотелось унизить. Иногда Инне казалось, что она так никогда в жизни и не отмоется от его лап, от его тела, от его запаха.

С тех пор как она убежала ночью с дачи Клавдии Васильевны, Инна старалась даже не вспоминать о доброй следовательнице.