— Алекса!

Она услышала нетерпеливый, резкий голос тети Хэриет и скрип ее черных кожаных ботинок. Поднимаясь по полированной деревянной лестнице, тетя Хэриет продолжала говорить:

— Я надеюсь, ты уже спускаешься. Все уже собрались.

Слава Богу, Хэриет предупредила о своем появлении и не видела, как Алекса сидит, мрачно уставившись в зеркало.

С усилием Алекса оторвала руки от ноющих висков и вытерла их о свое черное платье, до самого верха плотно застегнутое на все пуговицы. Ей всегда говорили, что черный цвет не идет молоденьким женщинам. Да он и самой ей никогда не нравился, поскольку напоминал отвратительных ворон, которые сидели на дереве за окном ее комнаты. О! Она ненавидела черное! Но сегодня черный цвет вполне соответствовал ее настроению, а кроме того, черный — это цвет траура.

Внизу всегда такая солнечная и просторная комната, которую больше всех остальных любила мама, выглядела сегодня совсем по-другому из-за плотно закрытых ставней и черного крепа, которым была обтянута французская, белая с позолотой мебель, привезенная сюда из Англии. Сев между Хэриет и отцом, Алекса вдруг подумала о том, почему в таких случаях полагается говорить шепотом? Неужели все считают, что мертвые могут слышать и хоть что-то может побеспокоить их вечный сон? Мертвые. Что толку от того, что они сидят сейчас, молитвенно сложив руки и склонив головы, а епископ, приехавший сюда из Кэнди, вместе с маленьким лысым викарием из церкви в Гамполе читают поминальные молитвы? Мертвые не могут слышать. Мертвым до всего этого нет дела!

«Будут только члены семьи и несколько самых близких друзей. Так захотел папа». Тетя Хэриет организовывала все, как всегда, четко и энергично, хотя весь их маленький уютный мирок рушился вокруг них. Отец выглядел так, как будто он на самом деле был не с ними. Когда Алекса приехала вчера из Коломбо, он заперся в своей комнате, и ей до сих пор не удалось увидеть его. Хэриет сказала, что так даже лучше. В черном костюме, с опущенными плечами и потухшим взглядом, он, казалось, совсем не узнавал Алексу. Это был какой-то незнакомец, занявший место всегда уверенного в себе, веселого и обаятельного отца.

Епископ прочистил горло, дав тем самым понять, что церемония начинается, и Хэриет всунула маленький молитвенник в кожаном переплете в руки Алексы, которая ничего не могла с собой поделать и все время смотрела по сторонам. Интересно, отдает ли папа себе отчет в том, что происходит? Видит ли он что-нибудь в книге, которую держит в руках? Или он думает так же, как и она, что все произнесенные сейчас фразы не могут уменьшить боль и страдание, не могут утешить в горе, так же как и соболезнования, сколь бы искренними они ни были, не уменьшают тяжести утраты. Так называемые варварские обычаи, принятые в других странах, в других частях света, наверное, более естественны. Потому что самое естественное в такой ситуации — это рыдать и выть, рвать на себе волосы и одежду, пока не утихнут в тебе боль и злость на смерть. А у буддистов и индуистов смерть вообще не является концом, а новым началом, как будто ты просто переходишь из одной комнаты в другую.

В унисон монотонному чтению где-то жужжала муха. Здесь, на Цейлоне, отпевают уже после похорон, поскольку жаркий климат не позволяет на несколько дней оставлять гробы открытыми, чтобы друзья и родственники могли попрощаться с покойными. Похороны были закончены, когда почтовая карета привезла ошеломленную Алексу домой. Тогда уже на кладбище в Гамполе появились две свежие могилы, и только Мартин Ховард и его сестра Хэриет были свидетелями того, как мокрая земля засыпает гробы с останками умерших Викторию и Фредерика Ховард.

«Корь, — сказала Хэриет. — Корь! Сначала легкая простуда, а потом… Мама не говорила ни слова о том, что сама плохо себя чувствует, и день и ночь ухаживала за Фреди.