Чего-то не сходилось. В хорошую больничку должны отвезти, небось, известный человек, советчик и опора трона. Доктора, сиделки, профессора где?

Григорий оперся на локоть, с трудом сел. В простреленной груди немедля заболело, но терпеть можно. Старец осмотрелся, выпучил глаза, ухватил стоявший рядом котелок с водой, принялся пить. Прерывался, дико озирался, снова пил...

Наваждение! Пещера каменная, кострище, вместо койки груда пахучей травы, в просвете стены небо голубеет, а под ним неумолчно рокочет. Вовсе не в голове шум, а море.

Не иначе, помер и в чистилище. Но к чему мертвого заматывать, бинты изводить? Саван должен быть. Котелок опять же, вода мокрая, озаботились, чтоб от жажды не сдох. В аду как-то иначе полагается. Или снисхожденье вышло? Ведь до каких высот при жизни вскарабкался, ведь заслужил... Но не рай же?!

Свет на миг застился - заслонила вошедшая фигура.

- Живы, Григорий Ефимович? Ну и славно.

Баба. Светловолоса, ростом высока, в штанах по виду кавалерийских, в бесстыжей безрукавной сорочке. Лицо молодое, злое, красивое. Глаза этакие... сразу видно, из высокородных. Вроде "ее сиятельством" давеча кликали, если не причудилось. Да что там гадать: княгиня или еще кто, раз бабенка, так вмиг с ней разберемся.

- Ты кто? Отчего полуголой профуркой гуляешь? - требовательно спросил старец, глядя блондинке в глаза и привычно давя своей исконной чудотворной наглостью.

Глаза незнакомки - редкостно-зеленые, таким бы изумрудам, да в царицкиной диадеме блистать - сузились...

Как ухватили крепкой дланью за шиворот, да туго закрутили порванную ткань, Григорий не уловил, просто сразу стало очень душно.

- Вы что?! Нельзя так, я поранетый, - прохрипел старец, тщетно хватаясь, пытаясь оторвать обнаженную загорелую руку душительницы.

Чуть поотпустило, а ведьма прошипела в лицо:

- Разве что "пораненный". А ну, лег ровно, святой инвалид!

Что на свете делается?! Не баба, а генерал какой-то. В интонациях и голосах Григорий разбирался, потому покорно вытянулся на охапке сухой травы, потер горло, затем смиренно сложил ладони на животе и принялся дожидаться объяснений.

Баба прошлась по пещерке, пнула носком сапога головню в давно остывшем кострище.

- Что не сдох, и в себя пришел - хорошо. Остальное плохо. О вас, гражданин Распутин-Новых, утверждали: ловок, интуитивен, пронырлив, соображать умеет. И где все это? Хамло тупое.

- Дык помутнение в мозгу. Простительно же пораненному, - осторожно намекнул старец.

- Ну-ну. Первое - ко мне на "вы" обращаемся. Второе - ты, Григорий Ефимович, мне сильно не нравишься, оттого избавлять тебя от ныряния в Неву мне сильно не хотелось.

- Извиняюсь, а Нева здесь при чем? - счел возможным уточнить встревоженный старец.

- В правильном историческом варианте тебя добили, и на дно к рыбам отправили. Спасение во дворе помнишь?

- Да как тут запамятуешь? - уклончиво пробормотал Григорий.

- У дворца мы вмешались, тебя сюда выдернули и ныряние пока отменилось. Так-то ты уже покойник.

- Ежели покойник, тогда конечно...

- На меня глянь, святой проходимец, - чуть заметно повысила голос дама. - Убили тебя семнадцатого декабря года одна тысяча девятьсот шестнадцатого от рождества Христова...

Знал людей Григорий. Да и как их не знать, если с того умения и кормишься? Понятно, это светловолосая, (вот все декадентхки, что за мода этак сугубо не по-бабски в стрижке волосья носить?!) вся насквозь непонятная и слоистая, словно замысловатый ресторанный расстегай. Опасная, куда там гадюке. Но ведь не врет. Эх, сразу видно, не врет...

- Это как же?! - растерянно прошептал старец. - Я ж еще живой.