— Ну признайся же!

Изумление мое сменилось гневом. Не достаточно ли я вытерпел от этой женщины, чтобы слушать еще подобные обвинения?!

— Значит, ты считаешь меня способным на такое преступление, Консепсьон?

— А почему бы и нет? Ты же позволил умереть Пакито, только потому что ревновал?

Таким образом, мы постоянно возвращались к ребенку, убитому в Линаресе. И мне вдруг пришло в голову, что, быть может, незаметно для окружающих Консепсьон после гибели своего приемного сына отчасти потеряла рассудок.

— Что я могу тебе ответить? Это настолько чудовищно…

— Чудовищно или нет, но предупреждаю: если с Луисом случится что-нибудь страшное, я тебя убью.

Консепсьон произнесла эту угрозу таким тоном, что у меня даже не возникло желания удержать ее и уладить это ужасное недоразумение.

Закрывшись у себя в комнате, я сел на кровать. Возможно ли, чтобы мы так плохо знали тех, кого больше всего любим? Во что превратилась наша любовь? Консепсьон меня ненавидит… ненавидит меня… Я повторял эти слова, как заупокойную молитву. Маленькая Консепсьон с берегов Гвадалквивира меня ненавидит… И все же, что бы она ни говорила, Консепсьон не сумеет запятнать наше прошлое. Сегодняшняя, какой она стала, не имеет ничего общего ни с девочкой, ради которой я изображал бесстрашного тореро, ни с подростком, рука об руку гулявшим со мной по улочкам Трианы, когда всех жителей квартала потрясала глубина и искренность нашей любви; Искренность, ты слышишь, Консепсьон?

Я решил, что пора спать, и уже стал снимать ботинки, но тут внезапно вспомнил слова Консепсьон насчет кампании, развязанной кем-то против Луиса. Да, верно, это перешло все границы и смахивает на ненависть. Почему? Пускай Луис сейчас в прекрасной форме, но, как бы он ни был хорош, все же не следует преувеличивать опасность конкуренции с его стороны для уже достаточно прочно утвердившейся репутации некоторых модных тореро. И что бы я ни говорил другим, сам я в это не верил. Но тогда откуда такая ярость? Нет, как ни крути, я не мог найти решения. И вдруг, когда я уже хотел погасить свет, устав от бесплодных раздумий, меня осенило. Мы все зациклились на Луисе, а что если на самом деле он лишь орудие? Может, правда, кто-то таким образом пытается свести счеты с Рибальтой? Ведь наверняка многие знают, что он рискует в этом деле всем своим состоянием… У делового человека всегда найдутся безжалостные враги. И я поклялся себе завтра же переговорить с доном Амадео.

Позавтракав в Барселоне, мы пустились в путь и уже в середине дня оказались во Франции, а к вечеру добрались и до Арля. Улицы запрудила шумная, веселая толпа. Я настаивал на том, чтобы Луис и его помощники как следует расслабились и весь день перед выступлением отдыхали. Мы должны были начать без напряжения, пока к Вальдересу не вернется железная выносливость, необходимая для того, чтобы выдержать тот бешеный ритм, в котором живут известные тореро во время сезона.

После ужина я попросил дона Амадео уделить мне несколько минут. Он удивился, но вышел из гостиницы вслед за мной, и там, прогуливаясь под платанами, я выложил свое мнение о тайных причинах кампании, развязанной против Вальдереса.

— Скажите честно, дон Амадео, есть ли среди ваших врагов кто-нибудь, достаточно богатый и могущественный, чтобы потратить кучу денег и разорить вас? Знаете ли вы человека, который бы ненавидел вас до такой степени?

— По правде говоря, дон Эстебан, я занимаюсь таким ремеслом, где в ход пускают любое оружие, и порой весьма сомнительное. Я не могу назвать кого-то, кто ненавидел бы меня с особым ожесточением, но не исключено, что подобный человек существует. Надо поразмыслить и провести расследование среди журналистов. Может, и выяснится, откуда текут к ним деньги.