— И вы приехали из Мадрида специально ради…

— Ну конечно! Разве я не обещал вам приехать? Кстати, несмотря на молчание прессы, я узнал, что во Франции дон Луис показал себя в наилучшем свете.

— Я даже надеяться не смел на такое блестящее начало!

— Счастлив за вас, дон Эстебан. Вы позволите мне во время боя стоять рядом с вами?

— Почту за честь, дон Фелипе.

И Марвин танцующей походкой пошел прочь, поклонившись мне на прощание с удивительной грацией, свойственной лишь кастильцам, когда они хотят быть вежливыми.

И однако под этой чуть небрежной любезностью я чувствовал железную волю, направленную… на что? До чего пытается докопаться сеньор Марвин?

Луис и его помощники сидели в уже опустевшей столовой гостиницы, как всегда в дни корриды, за более чем скромной трапезой. Внезапно с улицы послышались звонкие голоса юных торговцев газетами. Мне сразу показалось подозрительным, что выпуск появился в воскресенье, в столь неурочный час. Дети выкрикивали заголовки, но я никак не мог разобрать слов, которыми они старались привлечь покупателей. Я отчетливо слышал лишь слово «куадрилья», но сопровождавшие его эпитеты никак не мог расслышать. Я вышел на порог и окликнул одного из мальчишек. Тот протянул мне обычный листок, из тех, что обычно сообщают сведения о корридах в Памплоне. Над восемью колонками текста красовался набранный жирным шрифтом заголовок: «La cuadrilla de los fantasmos». Еще не читая статьи, я уже знал, что речь идет о нас. Какая подлость! Анонимный автор, даже не упомянув об успехе Луиса во Франции, выступал против «смешных претензий старой кокетки-матадора», мечтающего вновь насладиться аплодисментами публики. Он намеренно перевирал изысканное прозвище моего друга, именуя его не иначе как Валенсийский Коровник. Далее следовал критический разбор манеры, свойственной Вальдересу в прежние времена. И, как всегда, несколько верных наблюдений напрочь захлестывали потоки грязи, лжи и откровенной клеветы. Некоторая жеманность, от которой Луис так и не смог окончательно избавиться, и его типично левантинская, чуть округлая фигура послужили журналисту поводом высказать несколько туманных (ибо он, разумеется, не хотел угодить под суд за диффамацию), но достаточно отвратительных намеков на извращенные нравы тореро. Потом, оставив Луиса, мерзавец принялся за Гарсию, Ламорильо и Алоху, описав их как совершенно опустившихся типов, годных лишь на то, чтобы едва волочить ноги по песку арены. Не забыв подчеркнуть, что все трое много лет не появлялись ни на одной корриде, журналист делал из этого вывод, будто их присутствие рядом с Вальдересом только лишний раз доказывает, что валенсийскому матадору не удалось найти других охотников участвовать в выступлении, значительно больше взывающем к благотворительности любителей боя быков, чем к их спортивным чувствам. В конце негодяй призывал памплонскую публику подготовить «куадрилье призраков» такой прием, чтобы навсегда отбить охоту позорить арены и наносить серьезный удар престижу национального спорта.

Меня охватило такое бешенство, что, попадись мне в тот момент под руку автор этой гнусности, я бы, наверно, выпустил ему кишки. Скомкав газету в шарик, я швырнул ее в канаву и поклялся глаз не сводить с Луиса, чтобы не дать ему ознакомиться с этой грязной писаниной. В это время ко мне подошел дон Амадео. Он возвращался с арены с газетой в руках и выглядел ужасно расстроенным.

— Читали, дон Эстебан?

— Да.

Рибальта сжал кулаки.

— Если бы я только мог добраться до того, кто это подстроил! С какой настырностью нас преследует этот подонок… Клянусь Богом, я бы не пожалел нескольких тысяч песет, лишь бы выяснить, кто эта скотина!

— Во всяком случае, дон Амадео, ни слова об этом нашим тореро. Хорошо? Уничтожьте эту пакость.