– Я рад, что ты приехала, – не узнавая собственный голос, выговорил я. – У меня больше никого нет в этом муравейнике.

– Ну, как ты мог подумать, что я не приеду, – укоризненно, но все‑таки очень и очень мягко сказала девушка и присела рядом на краешек кресла. – Наша небольшая ссора ничего не значила. Ведь так?

– Конечно! – с энтузиазмом воскликнул я и почувствовал, как губы расползаются в улыбку. – Я вел себя попросту глупо...

Джана улыбнулась в ответ и обратилась к сержанту:

– Мистер Кастр свободен или мне нужно побеспокоиться об адвокатах?

– Для Правосудия лейтенант Кастр недоступен, – серьезно сказал полицейский и развел руками. – Он свободен.

Я сунул бумажку сержанта в карман и, даже позабыв попрощаться, вышел вслед за Джаной.

Всю дорогу, сидя в гравикаре, я выдавал, а она благосклонно принимала многочисленные комплименты. Я плохо помню этот путь, нечто совершенно другое занимало разум. Не зря говорят, что любовь – это временное помешательство.

Джана привезла меня в какой‑то дом. Кар влетел точно в гараж и я вслух восхитился пилотским талантом пассии.

– Машину вел компьютер. Ты издеваешься или забыл? – несколько грубо перебила меня Джана.

– Впрочем, это неважно, – тут же мило улыбнулась она, избавив меня от разрыва сердца. – Тебе просто необходимо привести себя в порядок. Сейчас войди в эту дверь, одежду сложи в робопрачечную. Через полчаса она выдаст все совершенно чистое. Прими душ... Ну и все такое... Я хочу, чтобы на тебя взглянули одни... господа. Я хочу, чтобы они видели какой ты красивый...

Выражение "он улетел на крыльях любви" как нельзя лучше ко мне подходило. Я соображал не лучше лабораторной крысы попавшей в лабиринт. Войдя в забранное от пола до потолка в зеркала, помещение туалетной комнаты, я, как Джана и хотела, разделся, сложил в робота одежду и, напевая какую‑то глупенькую песенку, помылся под душем. Я чувствовал себя счастливейшим из смертных.

Сказка кончилась, едва я вышел из зеркальной комнаты. На аккуратно расставленных стульях возле прозрачной с одной стороны стены сидели десяток давящихся от смеха дружков Джаны. Сквозь стекло отлично были видны все мои манипуляции с душем...

– У тебя неплохое тело, – утирая острым краешком свернутого платка выступившие слезы, пропищал Диксон Маатес.

– Без визуальных контактов! – зло выдохнул я, и что есть силы врезал чертову придурку по печени.

– Я буду тебя иметь... – крикнул, ткнув пальцем в уже не смеющуюся Джану, – как последнюю шлюху!

– Если это случиться, – показала зубки богатенькая тварь, – я станцую стриптиз в Метрополитан‑Опера!

Сказать, что я был взбешен – значило ничего не сказать. Только что рухнул последний бастион моей самой розовой и пушистой мечты. Я сжег мосты и объявил войну. Но вместо ярости чувствовал только странную пустоту внутри. Мои вечные спутники, моя гордость и проклятие – кровожадная толпа напыщенных командоров, лишь укоризненно качали головами, как бы говоря: "мы тебя предупреждали, младший". "Значит, я должен сделать то, что должен!" – сказал сам себе, пнул под коленку начинавшего вставать дизайнера и, сопровождаемый взглядами замерших от страха "друзей" Джаны, спокойно ушел.

Город‑робот немедленно растворил меня в себе. Шел по висящим над землей на высоте сотен метров над поверхностью усталой планеты тротуарам, слабо понимая, куда же меня несет. Где‑то на краю этого стале‑бетонно‑стекляного монстра, из‑за Великого Океана вставало Солнце и каньоны улиц уже наполнила предрассветная дымка. Это было важно. Значимое Солнце, несокрушимые громады домов – городов, делающие свое дело компьютеры, миллионы проносящихся мимо машин с людьми нужными и не очень.