— Можно, милая, можно, — продолжала Ульяна, обращаясь к старшей сестре. — Вишь, малый в тебя вцепился, титьку сосет, как материну.

— Да уж…

Настя улыбнулась довольно.

— Не чужая, — сказал Григорий.

— Кормилица, — добавила бабка. — Кто, кроме нее, его выкормит? Разумеешь, Татьяна?

Но та не все еще понимала.

— Короче, люди вы родные, и дите почти общее, так что на кого его записать — грех небольшой.

— Как же это так?

— Да запишем твоего за Настасьей с Григорием, и все дела.

— Что вы, бабушка!

А что? Они сына ждали, вот и сын им. Вон как к мамке присосался, сама видишь. А у тебя руки развязаны, жизнь свободная. Вот всем и польза.

В первую минуту Татьяна была потрясена.

— Ни за что! Это мой ребенок!

— А ты не шуми, не шуми. Головой прикинь. Ну какая ты ему мать сейчас! Покормить не можешь даже. А отец? Безотцовщина расти будет, сирота. А тут и отец, и мать. Верно я говорю, Григорий? Верно, Настасья?

— Правильно говоришь, бабка Ульяна, — подтвердил Григорий и взглянул на жену.

А та на маленького.

— Согласная я, Гриша. Отдай его нам, Татьяна!

— Но это же мой ребенок.

Бабка разозлилась:

— Фу ты какая! Твой! Твой! Записать только на них нужно, чтобы вскормили его. А время придет, ты им еще поклонишься, поблагодаришь.

— Ужасно это, — произнесла она растерянно, чувствуя, что уступает.

— Что ж тут ужасного? Что он, подкидыш какой? На твоих глазах расти будет.

Каждое сказанное здесь слово холодило сердце Татьяны.

Родного ребенка, сына Юрия, оставить в хате с земляным полом, в дедовской люльке, с теленком рядом, который детей и чище, и ухоженнее, — это было невыносимо, подумать страшно!

Но с другой стороны, не могла она не понимать, что разумное ей говорят. Как она вернется домой с маленьким, которого и любит-то пока умом больше, чем сердцем! Где и как растить будет? Какая чужая женщина молоко ему свое отдаст? А Максим? Возненавидит? Да и вообще, сын белого офицера — не шутка. Как на него люди посмотрят? А на нее? Что же делать? Да ведь она еще учиться мечтала, человеком стать. А с маленьким на руках какая ж учеба?..

И, опустив голову на дощатый, пропитанный запахом сала и кислой капусты стол, она заплакала навзрыд.

— Таня! — вскочила Настасья.

— Погоди! — остановила ее бабка. — Пусть выплачется, успокоит душу.

Так все и молчали, пока Татьяна не подняла лицо. Вытерла платком, слезы.

— Не знаю я, не знаю. Как это сделать можно?..

Бабка ответила практически:

— По закону.

— И в церкви окрестим, как положено. А ты крестная будешь, верно? — обрадованно предложила Настасья.

— Люди же знают.

— Кому дело какое!

Дайте мне хоть день подумать…

— Чего тут раздумывать? Ну, думай, если хочешь.

И пришел час, когда сухой уже улицей, теплым днем, мимо зазеленевших верб поднялись они на пригорок к церкви, где опасавшийся новой власти священник торопливо совершил древний обряд, и Татьяна вышла оттуда уже не родной матерью, а крестной, став днем раньше сыну своему теткой по закону.

Дома Настя положила ребенка в люльку, из которой девочку отправили ползать по полу и становиться на ноги.

— Смотри, как славно лежит, умничек, — сказала она сестре, а у той сердце сжалось.

— И нас тут с тобой выходили, Татьяна. И он тут вырастет.