День этот Татьяне запомнился в каком-то бреду и чаду.

Чадила печь, на которой кипятили воду в ведре, бормотала что-то бабка Ульяна, бубнила под нос все время непонятное; вскрикивала пронзительно в муках Настасья, орала маленькая в люльке, пока ее не догадались унести к соседям, мычала перепуганная телка, а под конец, который наступил все-таки под вечер, залилась дурным голосом Настя, узнав, что младенец, долгожданный мальчишка, появился на свет мертвым…

И хотя не было в хуторе женщин — а рожали они часто, а то и ежегодно, — кто не хоронил бы одного, двух и больше детей, о чем и говорилось с покорным смирением «бог дал, бог взял», но каждая смерть есть смерть, тем более для Насти она была первой, и первый сын умер.

Пришло горе.

Не в силах вынести плача и рыданий, Татьяна, о которой в несчастье как-то даже позабыли, заткнув уши, выбежала во двор, споткнулась в наступившей уже темноте об деревянное корыто, из которого кормили кабана, упала, и боль от ушиба вдруг стремительно разрослась и умножилась.

И она сама закричала.

Потом ее перенесли в постель, и она почти в беспамятстве уловила, как бабка Ульяна сказала:

— Сколько годов живу, а не помню, чтоб так, одна за другой, рожали.

В одну ночь сестры родили двух мальчиков, но в живых остался только второй…

Пока обе отходили от мук, Григорий с бабкой сидели в горнице за столом, пили самогон и говорили между собой негромко и рассудительно.

Григорий был мужчиной по тем временам завидным — на германской еще лишился руки, продевал пустой рукав под ремень, и никакая власть его не трогала: понимали, что должен хоть какой мужик быть на хуторе.

Сидели они с Ульяной от тревог усталые и закусывали куриной лапшой.

— Ну и Настя убивается, — сказал Григорий, прислушиваясь к негромким, но горестным стонам жены.

— Да уж куда! — откликнулась бабка, вылавливая из деревянной миски пупок. — Несправедливость вышла.

— Три девки живые, а малец помер, — не понял до конца Ульянину мысль Григорий.

— Это само собой. Но я про другое. Потому несправедливость, что лучше б наоборот. Вам сын желанный, а ей одна помеха в жизни.

— Без мужика дитё — позор один, — согласился Григорий.

— А ведь он вам, мальчишка ее, не чужой, — заметила бабка будто невзначай.

— Конечно, родня близкая.

— Налей-ка еще, твоего помянем.

Выпили.

— А теперь за здравие.

— Так говоришь, не чужой?

— Не чужой.

Оба задумались. У бабки мысль была ясная, а к Григорию она только подходила, но чем ближе подходила, тем крепче укоренялась…

А через несколько дней за столом собрались все.

Танин сынишка на руках у Насти чмокал, сосал грудь в охотку — у матери молока не было, и она сидела серая, виноватая, не могла даже усвоить, что ребенок это ее, а уж то, что отец его Юрий, интеллигентный юноша, пишущий стихи, в этой хате и вообразить невозможно было.

Ульяна оглядела всех и приступила:

— Вот что я, милые мои, сказать вам хочу… Мы тут с Григорием умом немножко пораскинули. А Гриша мужик толковый, да и я не дура. Так что мысли наши такие, что и вам продумать их очень стоит.

Сестры переглянулись, не понимая, о чем речь.

— Дело, сестрицы, такое. У Насти беда получилась, а ты, Татьяна без радости. Верно я говорю?

Согласились молча.

Значит, поправить это нужно.

— Да как же такое поправишь? — спросила Настя, ласково придерживая лысенькую головку племянника.

— Поправить можно.

Татьяна подумала недружелюбно:

«Все-то эта старуха знает, все поправить может».