Спуск стал круче. Подвода напирала на лошадей, торопила их.

Бабка натянула вожжи:

— Не неси, не неси!

По склонам вдоль дороги карабкались черные терновые кусты с темно-синими смерзшимися за зиму ягодами и более светлый, в блекло-красных плодах, шиповник.

— Видала, добра сколько пропадает! Какая наливка с терна! А шипшина от всех болезней помога. Ничего народ не собрал…

К мосту подъезжали вброд, вода поднималась к осям, и Таня невольно поджала ноги.

— Не бойся! Я это место знаю. Тут ямка, но не глыбокая.

Проехали в самом деле благополучно, хотя и был момент, когда поток перекрыл оси.

— Ой, голова кружится.

— Да не зажмуряйся ты! Смотри лучше кругом. Мир божий во всей красе. А мы не видим его, не ценим. Гневим создателя. Не по сути живем. Вот он и наказывает за грехи наши, за самодовольство. По делам нашим.

«Ну какие же я совершила дела?! За что меня так? За что?» — подумала с болью Таня.

— Бабушка, — сказала она, когда колеса перестали переваливаться через разбухшие доски и вода уступила тверди, — в чем же она, суть?

— Простая она, хоть для многих за семью печатями. Главное, вреда не твори. Многого не хоти. Труда не брезгуй. Кому сможешь — помоги. Вот и на душе спокойно будет, вот и проживешь, сколько господь положит, и примет он душу твою с миром. Смерти-то не боись! Нету ее…

Но она была, и неподалеку совсем.

Выстрел хлестнул в тишине, как хлопок кнута, и они разом обернулись на этот резкий, разрушающий покой звук. Наперерез, выбивая подковами комья грязи, скакали двое.

— Вот и извергов каких-то нечистый несет, — сказала Ульяна. — Тпр-р-у! От них разве уйдешь!

У Тани сердце дрогнуло, руки невольно, прижались к животу, словно в попытке защитить не родившегося еще малютку.

Верховые приблизились, осаживая сытых, беспокойных коней.

— Стой, мать вашу… Кто такие? Что за люди?

— А сами-то кто будете? — спросила бабка, разглядывая конных, затянутых в кожу, со многим оружием на ремнях, но без всяких знаков различия.

— Это не твоего ума дело. Сами кто?

— Старуха я. Горбатая. Не видишь?

— Сейчас и горбатые с пулеметов палить научились, — зло сказал ближний, чей потный конь терся крупом о борт брички. — Оружие есть?

— Какое оружие? Откудова оно, когда ты все его по пузу развешал.

— Ну, старая…

И конный, вытащив шашку, стал тыкать острием в солому, постеленную на дно подводы.

— А девка кто?

— Не девка она, а внучка моя. На сносях. Не видишь?

— На сносях! Нашла когда рожать, дура.

И он потянулся шашкой к Тане, стараясь распахнуть, приподнять полу шубы.

Таня охнула.

И тут Ульяна взъярилась:

— А ну убери железку, анчихрист! Спрячь ее, я тебе говорю! Сказано, на сносях девка. Рожать будет. Природное это дело, чтоб жизня не прерывалась. Вот тебя убьют, кто жить будет? Кто землю пахать будет?

Верховой растерялся под таким натиском, отвел шашку.

— Ты это брось, бабка! Кто тебе сказал, что меня убьют? Я еще, может, поживу. А тебе давно о душе думать надо.

— Я об своей подумала. А твоя, сразу видать, погибшая. Людей казнил, убивал?

— Война, бабка, — ответил тот, опуская шашку в ножны. — Они нас, а мы их.

— Вот то-то. Раз вы их, значит, и сам готовься.

— Типун тебе на язык, ведьма!

Он сплюнул в грязь.

— Брось их, Пантелей, к такой матери, — вмешался второй.