— Разве я плохого хотела?

— Нет, наверно. Но ты в старой жизни место себе искала, а против нее весь народ поднялся. Ты подумай, какая война третий год идет. У Деникина и генералов сколько, и офицеров полно, и Антанта с ним, и танки прислали, а сделать ничего не могут. Выходит, Максим, хоть и грубиян и крикун, а умней нас оказался, правду почуял верную.

— Что ж мне делать с его правдой?

— А ты ее никак принять не хочешь?

Татьяна долго не отвечала.

— Теперь уже все равно… Вот как ему жить?

И она провела рукой по животу поверх одеяла.

— Я тоже об этом…

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Хочу.

— Говори.

— Только ты не взбеленись. Не шуми, если не одобришь.

— Что я должна сделать?

— Да ничего такого… особенного.

— Ну, говори, говори. Тебя я послушаюсь. Ты же не Максим.

— Скажу. Поезжай в Вербовый. Там и родишь.

Она молчала, а он обрадовался, что она не пыхнула, не возмутилась, не супротивилась.

— На родине нашей. Родная земля поддержит. И Настасья там, сестра. Под отчей крышей душе спокойнее..

Таня почувствовала — отец говорит верно. Нужно укрыться, уйти, остаться наедине с собой, с близкими и добрыми людьми.

— Настасья сама маленького ждет.

Старшая сестра рожала по-деревенски, ждала уже четвертого.

— Вот и родите мне двух внуков.

Таня вспомнила, представила землю без края, зерно на ладони, спокойных коров на лугу, зеленые левады, старую грушу во дворе… И никто не узнает, не попрекнет белогвардейским отродьем…

— Хорошо ты придумал, папа…

— Я ж люблю тебя, дочка.

— Спасибо. Благослови вас господь, папа!

И она, взяв ладонями его натруженную, жилистую руку, поднесла ее к губам и поцеловала.

— Что ты, Татьяна…

Никто и никогда не целовал ему рук.

Невольно она сравнила его руки с другими…

У Юрия руки были другие, нежные, они волновали, их хотелось ласкать, но они не давали чувства покоя, надежной защиты. А отец, старый и малообразованный человек, проживший жизнь в кругу людей, что вечно толковали о пудах, быках, золотниках, о чем-то еще таком же скучном, с ее точки зрения, пошлом, понял все и вник в ее беды и сказал именно то, что нужно было ей сейчас услышать.

— Папа! Папа родной… Прости меня. За все прости. Я так виновата, так виновата…

— Да ладно тебе, ладно.

— Нет, виновата я, виновата.

— Да что ты… Мы ж как лучше хотели…

Он наклонил голову.

Что и говорить, и Василию Поликарповичу в душе хотелось, чтоб дочка его когда-нибудь в родной хутор барышней приехала, в шляпе, в какой ни на какую работу не выйдешь, в платье чистом, что то и дело подбирать приходится… Благородная, ученая… А теперь, униженная и жалкая, укрыться от стыда, приедет…

— Ну, ничего, переживем.

— Переживем, папа.

— Поедешь?

— Поеду.

Покоренная его простой убедительностью, Таня решилась сразу и окончательно, хотя до сих пор о таком и не думала.

— Я поеду, папа.

Он обрадовался:

— Ну и хорошо, ну и слава богу.

— Я поеду.

— Все хорошо будет, дочка.

И так они повторяли — «поеду», и «хорошо будет», и «папа», и «дочка», хотя уже и не было надобности повторять.