Он вздохнул тяжело.

— Да уж без интеллигентских фортелей не обойдется.

— Постыдись! А если б с твоим сыном так?

Врать он не любил.

— И мне б вряд ли понравилось.

— В том и дело. В безвыходном я положении. Понимаешь?

— Ну, так говорить не нужно. Ребенок живой, ты живая, даже этот, офицер твой, ожил. Значит, разобраться можно.

— Не простит он.

— Скажи! Не простит… Его-то и живым не считали, когда ты тут одна, в положении, да еще обстановка такая… Снаряды во двор летят… Не простит… Ну и пусть! Неужто так он присушил тебя, что не обойдешься?.. Свет на нем клином сошелся?

— Не понимаешь ты. Они ж потребовать ребенка могут.

— Кто?

— Он же отец.

— Да беляк он прежде всего. Пусть попробует дитя отобрать! К ногтю его, контру…

— Юрия? К ногтю? После всего, что он пережил? За то, что мы его сына, как цыгане, украли?..

— Да ладно тебе! Мелешь несуразное. Какие цыгане?

— А ты что говоришь? Убить его хочешь?

— Не убью. Прав теперь у меня никаких не будет. Я, сестра, решил из партии выйти.

Татьяна всплеснула руками:

— Сумасшедший! Мало нам бед, а тут и тебе вожжа под хвост попала.

— Ну, ты в политике не смыслишь.

— До этой новой политики люди голодали, а сейчас кормятся.

— Чечевичной похлебкой? Первородство продали!

— Что ж тебе, голод больше по душе?

— Идея мне по душе.

— Но ведь большевики у власти!

— У власти. Да не легче от этого. Когда переродятся, в лавке сладко кормясь, что будет? Нет, я в этом не участник.

— Что ж ты, против пойдешь?

Он отер пот со лба.

— Против не могу. Душу я в эту власть вложил.

— Что ж делать будешь?

Максим провел рукой по фуганку.

— У меня руки есть. Не пропаду. Видишь инструмент?

— Вижу. А кто говорил, что ремесленник тоже людей обдирает?

— Обдирать не буду. Буду трудиться по совести. За многим не гонюсь.

— Все-таки безумный ты. Сам себе всю жизнь вред делаешь. Всю жизнь. Сам.

Но такое Максим обсуждать не любил.

— Ладно. Будет обо мне. Не пропаду. Вот с тобой что, в самом деле, придумать?..

— Что ты придумаешь! — сказала она так отчаянно, что слова ее резанули Максиму по сердцу, и хотя беды ее личные по сравнению со своими, с судьбой революции связанными, полагал все-таки обывательскими, вину свою ощутил определенно и захотел помочь, найти какое-то решение, выход, чтобы и толк был, и для нее приемлемым оказалось, потому что Максим знал: теперь уже не приказывать, а убеждать нужно.

Максим задумался, и подходящая, с его точки зрения, мысль, пришла.

— Послушай меня, Татьяна. Только без бзыку. Есть у меня мысль одна.

— Говори, куда мне деваться…

Он подошел, присел рядом.

— Ребенок-то по закону сейчас не твой, верно?

— Это и есть самое ужасное.

— Понимаю твои мысли. Но попробуй иначе посмотреть.

— О чем ты?

— По закону у тебя дитя нету…

— Есть он, Максим, есть.

— У Настасьи, племянник твой.

— Да что ты? Что предлагаешь?

— Предлагаю так и сказать. Как в бумагах записано.

— Обмануть Юрия?

— Ну, в чувства я не вдаюсь. Сказал, что, по-моему, сейчас сделать нужно.